В чем вина тоталитаризма перед всем обществом? (по роману «Архипелаг ГУЛАГ»)

Система ГУЛАГа достигла своего апогея именно в послевоенные годы, так как к сидевшим там с середины 30-х гг. «врагам народа» добавились миллионы новых. Один из первых ударов пришелся по военнопленным, большинство из которых (около 2 млн.) после освобождения были направлены в сибирские и ухтинские лагеря. Туда же бы были сосланы «чуждые элементы» из Прибалтийских республик, Западной Украины и Белоруссии. По разным данным, в эти годы «население» ГУЛАГа составляло от 4,5 до 12 млн. человек.

«Набор 37-го года», очень говорливый, имеющий доступ к печати и радио, создал «легенду 37-го года», легенду из двух пунктов: 1. если когда при советской власти сажали, то только в этом году и только о нем надо говорить и возмущаться; 2. сажали - только их. « И в чем же состоит высокая истина благонамеренных? - продолжает размышлять Солженицын. - А в том, что они не хотят отказаться ни от одной прежней оценки и не хотят почерпнуть ни одной новой. Пусть жизнь хлещет через них, и переваливается, и даже колесами переезжает через них - а они ее не впускают в свою голову! А они не признают ее, как будто она не идет! Это нехотение осмысливать опыт жизни - их гордость! На их мировоззрение не должна отразиться тюрьма! Не должен отразиться лагерь! На чем стояли - на том и будем стоять! Мы - марксисты! Мы - материалисты! Как же можем мы измениться от того, что случайно попали в тюрьму? Вот их неизбежная мораль: я посажен зря и, значит, я - хороший, а все вокруг - враги и сидят за дело». Однако вина «благонамеренных», как это понимает Солженицын, не в одном самооправдании или апологии партийной истины. Если бы вопрос был только в этом - полбеды! Так сказать, личное дело коммунистов. По этому поводу Солженицын ведь и говорит: «Поймем их, не будем зубоскалить. Им было больно падать.

«Лес рубят - щепки летят», - была их оправдательная бодрая поговорка. И вдруг они сами отрубились в эти щепки». И далее: «Сказать, что им было больно - это почти ничего не сказать. Им - невместимо было испытать такой удар, такое крушение - и от своих, от родной партии, и по видимости - ни за что. Ведь перед партией они не были виноваты ни в чем». А перед всем обществом? Перед страной? Перед миллионами погибших и замученных некоммунистов, перед теми, кого коммунисты, в том числе пострадавшие от собственной партии, «благонамеренные» узники ГУЛАГа, честно и откровенно считали «врагами», которых необходимо без всякой жалости уничтожить?

Разве перед этими миллионами «контрреволюционеров», бывших дворян, священников, «буржуазных интеллигентов», «диверсантов и вредителей», «кулаков» и «подкулачников», верующих, представителей депортированных народов, националистов и «безродных космополитов», - разве перед всеми ими, исчезнувшими в бездонном чреве ГУЛАГа они, устремленные на создание «нового» общества и уничтожение «старого», неповинны? И вот, уже после смерти «вождя народов», «неожиданным поворотом нашей истории кое-что, ничтожно малое, об Архипелаге этом выступило на свет. Но те же самые руки, которые завинчивали наши наручники, теперь примирительно выставляют ладони: «Не надо!.. Не надо ворошить прошлое!.. Кто старое помянет -тому глаз вон!» Однако доканчивает пословица: «„А кто забудет - тому два!»«. Кто-то из «благонамеренных» говорит о самом себе: «если когда-нибудь выйду отсюда - буду жить, как будто ничего не произошло» (М. Даниэлян); кто-то - о партии: «Мы верили партии - и мы не ошиблись.» (Н.А. Виленчик); кто-то, работая в лагере, рассуждает: «в капиталистических странах рабочие борются против рабского труда, но мы-то, хоть и рабы, работаем на социалистическое государство, не для частных лиц. Это чиновники лишь временно стоят у власти, одно движение народа - и они слетят, а государство народа останется»; кто-то апеллирует к «давности», применяясь «к своим доморощенным палачам («Зачем старое ворошить?..»), уничтожавшим соотечественников многократно больше, чем вся гражданская война».

А у кого- то из «не желающих вспоминать ,- замечает Солженицын, - довольно уже было (и еще будет) времени уничтожить все документы дочиста». А в сумме получается, что и ГУЛАГа-то никакого - не было, и миллионов репрессированных - не было, или даже известный аргумент: «у нас зря не сажают». Наподобие такой сентенции: «Пока аресты касались людей, мне не знакомых или малоизвестных, у меня и моих знакомых не возникало сомнения в обоснованности этих арестов. Но когда были арестованы близкие мне люди и я сама, и встретилась в заключении с десятками преданнейших коммунистов, то...» Солженицын эту сентенцию и комментирует убийственно: «Одним словом, они оставались спокойны, пока сажали общество. «Вскипел их разум возмущенный», когда стали сажать их сообщество».

Сама идея лагерей, этого орудия «перековки» человека, рождалась ли она в головах теоретиков «военного коммунизма» - Ленина и Троцкого, Дзержинского и Сталина, не говоря уже о практических организаторах Архипелага - Ягоды, Ежова, Берия, Френкеля и др., доказывает Солженицын, была безнравственна, порочна, бесчеловечна. Чего стоят только, например, приводимые Солженицыным бесстыдные теоретизмы сталинского палача Вышинского: «...успехи социализма оказывают свое волшебное (так и вылеплено: волшебное!) влияние и на... борьбу с преступностью». Не отставала от своего учителя и идейного вдохновителя правовед Ида Авербах (сестра рапповского генсека и критика Леопольда Авербаха). В своей программной книге «От преступления к труду», изданной под редакцией Вышинского, она писала о советской исправтрудлолитики - «превращение наиболее скверного людского материала («сырье» - то помните? «насекомых - помните? - А.С.) в полноценных активных сознательных строителей социализма»« (6, 73).

Главная мысль, кочевавшая из одного «ученого» труда в другой, из одной политической агитки в другую: уголовники - это наиболее «социально близкие» к трудящимся массам социальные элементы: от пролетариата- рукой подать до люмпен-пролетариата, а там уж совсем близко «блатные»... Автор «Архипелага ГУЛАГ» не сдерживает своего сарказма: «Присоединись и мое слабое перо к воспеванию этого племени! Их воспевали как пиратов, как флибустьеров, как бродяг, как беглых каторжников. Их воспевали как благородных разбойников - от Робин Гуда и до опереточных, уверяли, что у них чуткое сердце, они грабят богатых и делятся с бедными. О, возвышенные сподвижники Карла Моора! О, мятежный романтик Челкаш! О, Беня Крик, одесские босяки и их одесские трубадуры! Да не вся ли мировая литература воспевала блатных? Франсуа Вийона корить не станем, но ни Гюго, ни Бальзак не миновали этой стези, и Пушкин- то в цыганах похваливал блатное начало (А как там у Байрона?) Но никогда не воспевали их так широко, так дружно, так последовательно, как в советской литературе.( Но то были высокие Теоретические Основания, не одни только Горький с Макаренко.)».

И Солженицын подтверждает, что «всегда на всё есть освящающая высокая теория. Отнюдь не сами легковесные литераторы определили, что блатные - наши союзники по построению коммунизма». Тут впору вспомнить и знаменитый ленинский лозунг «Грабь награбленное!», и понимание «диктатуры пролетариата» как правового и политического «беспредела», не связанного никакими законами и нормами, и «коммунистическое» отношение к собственности («все наше общее»), и самые «уголовные истоки» партии большевиков.

Теоретики советского коммунизма не стали залезать в теоретические книжные дебри в поисках оптимальных моделей нового общества: блатной мир, скученный в концентрационном лагере в единую «трудармию», плюс систематическое насилие и устрашение, плюс стимулирующая перевоспитательный процесс «шкала пайки плюс агитация» - вот и все, что нужно для построения бесклассового общества. «Когда же стройная эта теория опускалась на лагерную землю, выходило вот что: самым заядлым, матерым блатникам передавались безотчетная власть на островах Архипелага, на лагучастках и лагпунктах, - власть над населением своей страны, над крестьянами, мещанами и интеллигенцией, власть, которой они не имели в истории, никогда ни в одном государстве, о которой на воле и помыслить не могли, - а теперь отдавали им всех прочих людей как рабов. Какой же бандит откажется от такой власти?..». «Нет уж, - говорит Солженицын, - ни от каменя плода, ни от вора добра».

 

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Школьный ассистент