Лермонтов и Мартынов

Пример HTML-страницы
Пример HTML-страницы

Остается повторить сказанное: чтобы пойти на хладнокровное убийство товарища по военной школе и фронту, гениального поэта, надо было быть именно Мартыновым — самолюбивым, мелочным, злым, не понимавшим, "на что он руку поднимал".

С природой одною он жизнью дышал...

Природа! Мы ею окружены и объяты. Мы живем среди нее, но мы ей чужды… Я славлю

Знал ли Лермонтов эти мысли Гете или нет, нам неизвестно. Но созвучные им мы встречаем у Лермонтова постоянно. Природа — не только важнейший элемент его произведений. Она в значительной степени влияла на становление его взглядов, его характера, его отношения к окружающему миру.

Вряд ли правомерно утверждение о том, что Шиллер был гораздо ближе Лермонтову, чем Гете. В юности — да. Тогда поэта увлекали "и бури шумные природы, и бури тайные страстей". К тому же он увлекся тогда сочинением драм и трагедий, а лучшего образца для этого, чем Шиллер, не найти. Но пришло время, когда он постиг таинство "безобразной красоты" этих бурь, "отделялся стихами" от Демона, и его взгляды на жизнь и на природу становились все глубже и мудрее.

Лермонтов был "окружен и объят" природой с детства, полюбив ее задолго до того, как почувствовал себя поэтом. Во всем творчестве поэта ее место весьма значительно. Первое известное нам его стихотворение — "Весна", первое напечатанное — "Осень". Среди последних — "Выхожу один я на дорогу", "Листок", "Пророк". Крайне несправедливо утверждение (в "Лермонтовской энциклопедии"), будто "в ранних стихах Лермонтов избегает изображения земной красоты, попросту ее не видит". И дальше: "Пейзаж почти отсутствует в стихотворении "Кладбище". Отсутствует "традиционный" пейзаж. Но другой автор отметил в этом стихотворении такой "довольно неожиданный образ: "краснеючи, волнуется пырей". И как можно не заметить, что на кладбище юношу-поэта привлекала природа, противопоставленная человеку:

Жужжа, со днем прощается игрой Толпящиеся мошки, как народ Существ с душой, уставших от работ! Стократ велик, кто создал мир! Велик!... Сих мелких тварей надмогильный крик Творца не больше ль ставит иногда, Чем в пепел обращенные стада, Чем человек, сей царь над общим злом, С коварным сердцем, с ложным языком?

Похожую картину рисует он и в стихотворении "Ночь III", написанном тогда же, пятнадцатилетним юношей:

    Темно. Все спит.

    Лишь только жук ночной

    Жужжа, в долине пролетит порой;

    Из-под травы блистает червячок,

    От наших дум, от наших бурь далек.

    Высоких лип стал пасмурней навес,

    Когда луна взошла среди небес.

Создается впечатление, что уже тогда поэт избегал обычных приемов изображения природы, искал свои краски, стремился и в малом увидеть великое. Видел он, видел красоту и с самого начала учился ее изображать. В самых ранних стихотворениях Лермонтов умел изобразить и величественное: горы, степи, море — и находил точные, выразительные детали — капля дождя на лепестке одинокого цветка, светлячок в траве. В раннем детстве он любовался облаками, то на закате, то после дождя, просто и сдержанно описал "Вечер после дождя". А красота Кавказа, увиденного десятилетним мальчиком, поразила его сразу и на всю жизнь, и для этой красоты он находит самые возвышенные слова: "Синие горы Кавказа, приветствуют вас! Вы взлелеяли детство мое; вы носили меня на своих одичалых хребтах, облаками меня одевали, вы к небу меня приучили, и я с той поры все мечтаю о вас да о небе".

Картинами природы насыщены ранние поэмы Лермонтова, особенно "Измаил-Бей". Порой кажется, что очередной пейзаж не так уж необходим для развития сюжета, но автору хочется вспоминать и описывать милые его сердцу горы, ущелья, реки Кавказа. И позже, в поэмах "Демон" и "Мцыри", в романе "Герой нашего времени" природе отводится самое почетное место. В романе "Вадим" такую же роль играют картины среднерусской природы. В их точности убедился С. Анреев-Кривич, обошедший все места, описанные в романе. Это убедительно говорит о том, что в детстве Лермонтов любил прогулки по окрестностям Тархан, иногда довольно дальние, и навсегда запоминал то, что видел. Уже тогда он не только любуется природой и человеком. Для него человек — не часть природы, вернее, часть, оторвавшаяся от целого.

В 16 лет, читая Руссо, он сделал удивительную запись: "Признаюсь, я ожидал больше гения, больше познания природы и истины". Руссо был тогда одним из "властителей дум", его книги породили целое течение — руссоизм, а юноша Лермонтов осмелился критически о нем отозваться. К сожалению, он не развил свою мысль, но можно предположить, судя по более поздним его произведениям, что он не нашел у Руссо глубокого проникновения в самую "душу" природы и не мог согласиться с тем, что для человека возможно спасительное бегство в природу. Разлад человека с природой Лермонтов стал ощущать рано, и это убеждение с годами усиливалось. Он понимал, что даже для того, кто, как он, по-настоящему любит и понимает природу, уход в нее от общества невозможен. Не может же Лермонтов (или хотя бы Печорин) стать пастухом или бродячим охотником (кстати, Лермонтов, по-видимому, вообще не был охотником). Отрыв человека от природы неизбежен, безусловен, и в этом одна из причин трагедийности жизни человека. Возможно лишь сравнительно кратковременное общение с ней, но возвращение в общество неизбежно. И резкий, язвительный, часто беспощадный в общении со "светом" и в изображении этого "света", Лермонтов становится в общении с природой мягче, задумчивей, добрее.

"Я люблю скакать на горячей лошади по высокой траве, против пустынного ветра; с жадностью глотаю я благовонный воздух и устремляю взоры в синюю даль… Какая бы горесть ни лежала на сердце, какое бы беспокойство ни томило мысль, все в минуту рассеется". Это говорит Печорин. Но и Лермонтов любил степные просторы: "На коня потом вскочу, в степь, как вихорь, улечу". Не только степень. В одном из его писем читаем: "Для меня горный воздух — бальзам; хандра — к черту, сердце бьется, грудь высоко дышит — ничего не надо в эту минуту; так сидел бы да смотрел целую жизнь". И еще одно высказывание Лермонтова: "Удаляясь от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детьми; все приобретенное отпадает от души, и она делается вновь такой, какой была некогда и верно будет когда-нибудь опять". Здесь, как и в других произведениях, природа ассоциируется с детством. Ярко выражено это в стихотворении, условно называемом "1-е января".

Сатирическими штрихами изобразил картину из жизни светского общества, поэт противопоставил ему природу и детство, о котором говорит совсем в другом тоне, мягком, даже мечтательном. А в конце — снова общество, из которого не уйти, и опять звучит "железный стих, облитый горечью и злостью". Только в детстве возможно самое тесное сближение, если не слияние, с природой. Не случайно такие образы, как "звезды ясны, как счастье ребенка", "воздух чист и свеж, как поцелуй ребенка". Конечно, юношу привлекал и "свет с его красивой пустотой", с возможностью проявить себя и самоутвердиться. Уход в "свет" вполне возможен и даже неизбежен, а возврата к детству не бывает, и уход в природу возможен только в мечте. Каждый человек, даже самый свободолюбивый и отважный, намертво привязан к своей среде и является в известной степени рабом своего общества. Вот говорит Печорин: "Воздух чист и свеж, как поцелуй ребенка, солнце ярко, небо сине, — чего бы кажется, больше? — зачем тут, страсти, желания, сожаления?" Вот тут бы и остановиться. Или сесть на коня и — в степь! Но нет. Не случайно в этой фразе слово "кажется". И вот неизбежное продолжение: "Пойду к Елизаветинскому источнику; там, говорят, утром собирается все водяное общество". И снова страсти, желания, сожаления. И душно в "свете", и не уйти из него, даже в Персию не уехать (не только Печорин, но и Лермонтов туда собирался). Гибнут оторванные от своей среды Бэла, Морская царевна, да и Мцыри, вначале увезенный из родного аула, а затем бежавший из воспитавшего его монастыря. И трагедия Демона связана с тем, что он порвал со своей средой, которой "блистал он, чистый херувим" и был счастлив. Но он хотел очень много (чисто человеческое свойство!).

"Сквозь вечные туманы, познанья жадный, он следил кочующие караваны в пространство брошенных светил". Но еще в древности было сказано: во многой мудрости премногая печаль. Демон словно не знал это и остался одинок, утратив и жажду познанья, и место среди когда-то равных ему, и возненавидел весь мир. Большей трагедии и быть не может.

Пример HTML-страницы
Пример HTML-страницы
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Школьный ассистент
Adblock
detector