Написания сочинений. 9 класс



 

В учении старца Зосимы у Достоевского есть замечательное место о том, что и в аду можно еще смирением и покаянием получить некое избавление от мук. В православной святоотеческой литературе, поскольку она нам доступна и лишь в той, которую читал Достоевский, мы не нашли этой мысли ни у кого, кроме лишь Иоанна Златоуста, да и то в одном месте в виде легкого намека. Иоанн Дамаскин, имя которого упоминается в рукописи к «Братьям Карамазовым», в своем изложении Православной веры, святитель Тихон Задонский и некоторые другие источники и жития все говорят о вечной муке, о том, что там вечный «плач и скрежет зубов». Ангелам после падения нет покаяния, «как и людям нет покаяния после смерти». Св. Тихон, мысли которого вместе с Исааком Сириянином послужили канвой для рассуждений об аде Зосимы в романе Достоевского, тоже не признавал выхода из ада. Пусть будем и каяться, и сожалеть о жизни, но нет и нет уже исхода: «не ожидай более ничего, кроме сего, в котором находишься, бедствия...» Нет там уже никакого утешения, а мрак духовной гибели во тьме кромешной.
У Достоевского есть какой-то выход для смирившихся, есть спасение в аду.
На этом примере видно, что Достоевский влагал в уста Зосимы не только общие идеи православия, но и свои мысли и свою тоску по правде и по милосердию. Он отыскивал жадно в Житиях, у Тихона, в речах Амвросия и в поведении таких странников и молитвенников учения о спасительности искушения, о значении для жизни человека и мира веры и веры свободной, о божественном лике Христа, о пути крестном.
Он жаждал святыни, ибо был так создан, по его словам, что «не мог жить без святынь». Нужен был авторитет, традиция, народное, основное и вместе с тем — всемирное. И он обрел это в старчестве. По богословскому определению «старчество» состоит в искреннем духовном отношении духовных детей к своему духовному отцу, или «старцу», т.е. «окормителю» духовному. Достоевский знал это и стремился по-своему воплотить свою мечту о праведнике, о положительной фигуре русской и всемирной. И не было для него иной мечты и иного выхода, как тип, охваченный одной великой и всемирной идеей, всепримиряющей идеей любви Христовой.
Но в уста этого героя, отца духовного и учителя «будущего своего героя», он
влагал и свои личные наболевшие идеи; и за голосом вселенского православия и через
толщу многих литературных житийно-традиционных слов и оборотов слышится, вре
менами, исступленный, срывающийся голос самого автора.
Тиховейность и житийность отходят вдруг на второй план, и пророк и глашатай, журналист-почвенник, являет лицо свое: «От народа спасение Руси. Русский монастырь искони был с народом... Если же народ в уединении, то и мы в уединении. Народ верит по-нашему, а неверующий деятель у нас в России ничего не сделает, даже будь он искренен сердцем и умом гениален. Это помните. Народ встретит атеиста и поборет его, и станет единая православная Русь. Берегите же народ и оберегайте сердце его. В тишине воспитайте. Вот ваш иноческий подвиг, ибо сей народ богоносец...» Или в другом месте: «Кто не верит в Бога, тот и в народ Божий не поверит. Кто же уверовал в народ Божий, тот узрит и святыню Его, хотя бы и сам не верил в нее до того вовсе. Лишь народ и духовная сила его грядущая обратит отторгнувшихся от родной земли атеистов наших». Вот еще один пример из многих: «Но спасет Бог Россию, ибо хоть и развратен простолюдин и не может уже отказать себе в смрадном грехе, но все же знает, что проклят Богом его смрадный грех и что поступает он худо, греша. Так что неустанно еще верует народ наш в правду, Бога признает, умилительно плачет... А Россию спасет Господь, как спасал много раз. Из народа спасение выйдет, из веры и смирения его...»
На этом примере и закончим свое исследование и вернемся к основным темам и идеям учения не только Зосимы, но и Макара Долгорукого и Тихона из «Бесов».
По мнению проф. В. Комаровича, высказанному им в уже упомянутой работе о « Братьях Карамазовых», в основе учения старца Зосимы у Достоевского лежит четыре главных идеи. Собственно — даже одна, из которой вытекают все остальные. Это: 1) присутствие Бога во вселенной, 2) органическое единство мира, 3) всеответственность, 4) идея свободного возврата к Богу. Это мнение проф. В. Комаровича о четырех основных идеях старца Зосимы и Достоевского кажется нам далеко не полным. Позволим себе поэтому, опираясь частью на приведенные выдержки, частью на всю совокупность имеющихся у нас данных, привести свою схему основных идей. Идеи эти нашли свое самое яркое воплощение в старце Зосиме, но встречаются и много ранее. Иногда они, как у Макара Долгорукого, овеяны экстазом «Откровенных рассказов странника...», порой они вложены в уста мудрого монаха, но всюду они есть. Вот наша схема основных идей:
1) Христос — Богочеловек, идеал, цель и венец мира, и этот Христос у нас, это русский, православный Христос.
2) Божественный лик заключен в каждом человеке.
3) Основа всего мира — Любовь: а) Любовью связуется мир, б) Любовь сердечная претворяет мир в рай, в) Любовь основа для чувства смиренной всеответственности одного за всех, г) невозможность деятельно любить — ад.
4) Путем страданий добиваемся смирения и приобретаем Любовь сердечную.
5) Необходимость свободной веры без чуда — веры сердца.
6) Возможность для верующего мгновенного покаяния — перерождения сердцем.
Заканчивая нашу статью, чувствуем ее крайнюю неполноту, но материал столь гро
маден, что здесь мы лишь дали конспективный набросок части своей большой работы.

Коснемся теперь живого прототипа Зосимы оптинского старца Амвросия. Я со
знательно опущу то, что взято уже для описания Оптиной пустыни проф. Комарови-
чем, хотя и «Житие Льва» использовано им не во всем существенном. «Великий оп-
тинский старец иеросхимонах о. Амвросий» родился в 1812 г. и лет на десять пере
жил Достоевского. Звали его в миру Александром Михайловичем Гренковым. В начале
жизни старец Амвросий не помышлял о монастыре, очень любил общество, был пре
красным рассказчиком и ценителем пения и музыки.
Окончив семинарию, имел он намерение поступить даже на военную службу. После тяжкой болезни дал Гренков
Возможно, что о Зосиме Достоевский слышал и в Сибири, когда и проживал даже в городе Кузнецке. В то время он уже «умоляет» брата в письмах прислать ему св. Отцов церкви. В «Селе Степанчикове» впервые мелькает упоминание о чтении героиней Четьих Миней. В Сибири же он пережил в экстазе «явление Бога». (Ср. восп. С. Ковалевской).
обет уйти в монастырь, но и тут не сразу ушел, а лишь стал чаще и чаще молиться. И случилось так, что, гуляя раз в лесу близ города Липецка, услышал он в журчании ручья явственно звенящие слова: «Хвалите Бога! Храните Бога!» «Долго стоял я, слушал, — говорит Зосима, — этот таинственный голос природы и очень удивлялся ему». Вскоре уехал он в Оптину, где вначале старец Лев очень не понравился молодому послушнику своим шумным веселием и тучностью. Но потом оба они полюбили друг друга, и Амвросий понял, что «монашество состоит главным образом в отсечении своей воли». В монастыре простудил он желудок, и здоровье его сразу ослабело, стала мучить частая перемежающаяся лихорадка.
Достоевский застал Амвросия больным, «со слабыми ногами» и уже заменяющим умершего старца Льва. Анна Григорьевна рассказывает о том «проникновенном» и глубоком впечатлении, которое произвели на Достоевского его три свидания со старцем Из жития и воспоминаний современников видно, сколь замечательною личностью был старец Амвросий. В бытность его в скиту какие только люди не посещали его и какие сердца не искали у него утешения и поддержки, хотя были и ненавистники и холодно-равнодушные «шнырялы». Бывали у него и М. Погодин, и К. Леонтьев, и граф. Протасова, и проф. Юркевич, и Ф. Достоевский, и Вл. Соловьев, и Лев Толстой. Посетила его раз и абиссинская царевна и многие другие.
Всегда и во всем отличала Амвросия необыкновенная ласковая веселость, и ее списал Достоевский с натуры. Любимейшей поговоркой его были слова: «От ласки у людей бывают совсем иные глазки»; к согрешившим, но кающимся «был снисходителен и милостив паче меры». Но никогда не забывал подчеркивать, что «Царствие Божие нудится», что вступить в него можем не иначе, как через множество скорбей и мук. «Мы должны жить на земле так, как колесо вертится, — чуть только одной точкой касается земли, а остальными непременно стремится вверх; а мы как заляжем на землю, так и встать не можем». Чтобы достичь блаженства, надо прежде всего смирение: «Смиряться нужно передо всеми и считать себя хуже других. Если мы не совершили преступлений, какие совершили другие, то это, может быть, потому, что не имели к тому случая... Во всяком человеке есть что-нибудь хорошее и доброе; мы же обыкновенно видим в людях только пороки, а хорошего ничего не видим». Надо через смирение прийти к убеждению в том, «чтобы считать себя в чувстве сердца хуже и ниже всех людей и всякой твари».
Но с таким отношением к сердечному смирению сочеталось в Амвросии большое благодушие и светлое настроение всегда и во всех случаях. Так даже сложился ответ на вопрос, как здоровье Амвросия, отвечали: «он веселенький».
Амвросий постоянно твердил: «Лишь только смирится человек, как тотчас же смирение поставляет его в преддверии Царства Небесного». Смирение дает любовь, а «любовь покрывает все. И если кто делает ближним добро по влечению сердца, а не движимый только долгом, то таковому диавол мешать не может; а где только по долгу, там он все-таки старается помешать тем или другим».
Коли тоскуем мы о том, что к нам люди злы, то сами прежде всего виновны и таковыми должны себя считать в смирении, ибо «если будешь принимать людей Бога ради, то, поверь, все будут к тебе хороши».
Но и «кто имеет дурное сердце, не должен отчаиваться; потому что с помощью Божией человек может исправить свое сердце...», ибо «пока вера сохранена, можно еще все исправить». А силой или наказаниями нельзя ничего добиться, говаривал, подобно Зосиме, Амвросий: «Если на одном конце деревни будут вешать, на другом конце не перестанут грешить, говоря: "до нас еще не скоро дойдут"».
В жизни человеческой всякой, поучал старец, встречаем крест и путь страданий. Но «креста для человека Бог не творит. И как ни тяжек бывает у иного человека крест, который несет он в жизни, а все же древо, из которого он сделан, всегда вырастает на почве его сердца». И для освящения и озарения сердца, для очищения его и вознесения к Богу всегда рекомендовал о. Амвросий «Иисусову молитву». О значении ее в православной мистике мы говорить не будем, но отметим свое глубокое убеждение, что Достоевский не мог не знать и до Амвросия о значении и смысле «Иисусовой молитвы» (хотя бы из инока Парфения), молитвы сердца и славословия глубинного Христа и мира. Достоевский знал то, что любил повторять Амвросий: «Трудящемуся Бог посылает милость, а любящему утешение». От этого утешения в веселии сердца проливал часто Амвросий «слезы радости духовной». Вместе с тем Амвросий поражал всех глубочайшим знанием природы человека и прозорливостью необычайной. Но часто говорил о будущем слегка загадочно или «символически обозначая грядущее». Вспомним Зосиму!
Полагаю небезынтересным привести эти краткие сведения о человеке, оказавшем большое впечатление и утешившем светлым умилением мятущуюся и скорбную душу Достоевского, а кроме того, повлиявшем и на творчество его. И самому старцу Достоевский, видимо, понравился, ибо о нем он дал своеобразно-одобрительный отзыв: «Это кающийся», сказал он на вопрос о Достоевском. Я не буду сейчас касаться многих подробностей, доказывающих, какое сильное впечатление оставило на писателя посещение Оптиной пустыни. Окружение Зосимы, схимонахи Иосиф и Пафну-тий, его келия и многие мелочи взяты с натуры (напр., имена!) и мало претворены по-своему.

Чрезвычайно сходно и отношение умиленно «сентиментальное» ко всему миру и к «красе мира» Макара и у Зосимы. Не забудем, что Макар пророчествовал об Аркадии, что он должен будет пострадать ради православной церкви. Макар Долгоруков — первый печатный опыт христианина-учителя, типа народно-православного. В его речах отразились не только Инок Парфений, но и «духовные стихи» и Жития. И. Макар и Зосима говорят в религиозно-сентиментальном стиле делателей «Иисусовой Молитвы». Сентиментализм выражается здесь всеми своими основными признаками: здесь и «культ» сердечности, культ сердца, культ радостных слез и слез умиления, культ дружбы, культ условно-благой природы и, наконец, даже пристрастие к ласкательно-уменьшительным именам.
Зосима умиленно славословит: ...Старое горе великою тайной жизни человеческой переходит постепенно в тихую умиленную радость; вместо юной кипучей крови наступает кроткая ясная старость: благословляю восход солнца ежедневный, и сердце мое по-прежнему поет ему, но уже более люблю закат его, длинные, косые лучи его, а с ними тихие, кроткие, умиленные воспоминания, милые образы изо всей долгой и благословенной жизни... Кончается жизнь моя, знаю и слышу это, но чувствую на каждый оставшийся день мой, как жизнь моя земная соприкасается уже с новою, бесконечною, неведомою, но близко грядущею жизнью, от предчувствия которой восторгом трепещет душа моя, сияет ум и радостно плачет сердце...».
«Тамо мы увидим Царя небесного лицом к лицу...» «Увидим, — продолжает святитель Тихон, — Бога лицем к лицу. Увидим лице Божие и от радости будем восклицати. Увидим Господа и Искупителя нашего Иисуса Христа в Божественной Его славе, и будут сотрапезниками нашими святые и Ангелы». Эти строки, не раз повторенные, отразились кое-где в главе «Брак в Кане Галилейской».
Таковы те параллели и основные пункты, которые представляет нам Собрание сочинений и житие святителя. Тут не только идеология и отражение биографии, но и возможность прямого и несознательного подражания стилистического.
Но и кроме Тихона на Зосиму, на его речи и тип отбросил отраженный свет, через автора, образ Амвросия Оптинского. Да и не он один. Нет случайных имен героев, а все связаны тесно с литературной традицией или с жизнью автора. Впервые имя Зосимы упомянуто в «Бесах». Когда Ставрогин посещает Лебядкина, то последний, указывая на скудную обстановку своей комнаты, говорит: ...Вот-с живу Зоси-мой». Зосима имя многих святых православной вообще, да и русской церкви. Жития некоторых из них дают любопытные намеки и параллели. Тут и военные, что бросили оружие («поверже оружия воинский») и стали вдруг служителями Господа, тут и схимники, которым ихний ученик исповедывается, как из гнева за то, что простил его учитель, хотел он ночью мечом его убить, тут и молельщики кроткие, и дар слезный имеющие умиленные хвалители Бога, и прорицатели и сотаинники Марии Египетской, чье житие поразило подростка Аркадия и не раз упомянуто у Достоевского.
Ради краткости я опущу многое и отмечу лишь двух из русских Зосим, особенно
автора «Душеспасительных бесед», которого, кстати, так рекомендовал читать оп-
тинский старец Амвросий. Не отразилось ли имя этого святого и его облик на Зосиме? Замечателен, правда, был и нестяжатель, неутомимый труженик, живший, как птица небесная, схимонах Зосима Соловецкий. Имел он дар горячей молитвы и слез радостного умиления.
Но гораздо важнее уже упомянутый автор «Душеполезных бесед» старец схимонах Зосима (Верховский). Был он сыном родителей небедных, даже людей именитых, отличался с детства великой чувствительностью и «горячностью сердечной». С 15 лет поступил он с братьями в гвардейский полк, но вскоре все оставил и пошел в монастырь, где обрел учителя в лице старца Василиска. Оба они долго странствовали, ища безмолвия и «пустыни». Наконец выбрали место близ города Кузнецка в Сибири. В своем житии старца Василиска Зосима писал об этом так: ...Кругом лес дремучий, за которым весь мир сокрылся... Но если взоры сии обратятся и на землю, рассматривая всю тварь, всю природу, то не менее восхищается сердце сладкою любовью к Творцу всяческих, удивлением Его премудрости, благодарением Его благости. Даже приятное пение птиц возбуждает к славословию и песнопению молитвенному. Вся тварь содействует бессмертному духу, хотящему соединиться с Творцом своим...» И была жизнь отшельников там как бы райская: ...За что нам ожидать блаженства вечного, — восклицали они, — если мы здесь так блаженствуем?..
На св. Пасху ходили они «по лесу Божьему» и оглашали его «Христос воскресе». Замечателен рассказ Зосимы о том, как просил он Бога: «Господи! дай мне познать мучение грешников...» И слова о природе человека: «Отчего человек не может быть ничем доволен? — Оттого, что душа его не сотворена для сего мира. Рожденное от Духа, дух есть...» То же вспоминает и старец Зосима Достоевского о том, что «семя иных миров» возросло на земле и душа человека стремится в горние выси. И умирал Зосима замечательно: с восторгом и в веселии, ибо «блажен тот, кто получит извещение прежде смерти». И предрек он кончину свою и смерть свою принял не лежа, а полусидя, «точно кого встречая», и воскликнул в восторге в последнее мгновение. Не все, разумеется, могло быть известно Достоевскому, не все его писания, но есть основания думать, что многое было им читано.
Кончина Зосимы в «Братьях Карамазовых» в восторге встречи с Богом и молитвенного экстаза напоминает Зосиму Верховского. Да и не она одна. Любовь к природе, к «пустыне», о которой найдем такие горячие слова Зосимы и Зосимы Верховского, мечта о тихой, светлой кончине и горячность сердечной любви здесь ближе к Макару Долгорукому и к Зосиме, чем редкие упоминания о природе в творениях святителя Тихона, более мрачного и догматического. «Житие и подвиги в Бозе почившего схимонаха Зосимы» во многом по своему тону совпадает с учением и восторгом умиления «Из Жития в Бозе представившегося схимонаха Зосимы..

Сам писатель утверждал, что некоторые легенды и, главное, стиль («наивность») взяты им для жизнеописания старца Зосимы из «Сказания о странствии... инока Парфения», а основные идеи от Тихона Задонского. Но, видимо, здесь наличествует гораздо более сложный комплекс. Тут и учение о церкви А.С. Хомякова, и мысли Вл.С. Соловьева; и Жития святых, и Библия, и св. Отцы церкви, и Четьи Минеи и т.д. Но кроме того и в «Братьях Карамазовых», да и в «Подростке» на стиль речей старцев повлиял в значительной мере стиль и композиция творений святителя Тихона. Начну с мелочи. Чрезвычайно интересно сопоставить способ названия глав в некоторых творениях Тихона с главами «Дневника писателя» и особенно «Братьев Карамазовых». Это касается преимущественно сочинения «Сокровище духовное, от мира собираемое». Названия глав являются куском, основным по идее, кратко и ярко воплотившим содержание главы или ее центральное событие. Святитель Тихон часто является блестящим учеником своего любимца Иоанна Златоуста, но одновременно стиль и манера Тихона глубоко индивидуальны. Вот несколько наудачу взятых примеров: «Мир», «Солнце», «Брань», «Путник», «Обед или вечеря», «Воротись! не туда пошел», «Нигде я от тебя уйти не могу», «Сам зде», «Моровая язва», «И мы туда пойдем», «Горе», «Восстани», «Отец твой давно тебе ждет: не медли», «О муке вечной и о животе вечном», «О должности господ и рабов их». Эти «эпиграфические» названия находят себе своеобразные параллели: «Скандал», «Старцы», «Бунт», «Гимн и Секрет», «С умным человеком и поговорить любопытно», «Не ты, не ты!», «Это он говорил», «Сам еду», «Тлетворный дух», «И на чистом воздухе», «Буди, буди», «Речь защитника. Палка о двух концах», «О аде и адском огне, рассуждение мистическое», «Нечто о господах и о слугах и о том, возможно ли господам и слугам стать взаимно по духу братьями» и т.д. Все это можно было бы и подкрепить известными фактами: в рукописи «Братьев Карамазовых» читаем: «Сон, как у Тихона, освобождение крестьян»
И Тихон мечтал ведь о царствии Божием, о царстве любви Христовой, когда ни бедных, ни богатых не будет, «не будет воровства, ни разбоя, ни лукавства, ни убийства, ни обиды, ни тюрем, но в любви и мире будут жить и все будут равны». И, конечно, не один инок Парфений, но и Тихон, и Амвросий, и житийный Зосима, и Исаак Сириянин имели дар слезный и восторженно любили все творение Божие. Но сверх этих замечаний слог Тихона, его своеобразные повторы и лирические замкнутые кольца, церковнославянизмы, нафомождение эпитетов и многое другое взято не у одного Парфения. Нужно было дать речевой дидактический тон в форме умиленной «повествовательной» сказовости, пропитанной церковнославянизмами и св. Писанием.
Когда Зосима говорит: «Умилилось сердце мое, и созерцаю всю жизнь мою в сию минуту, как бы вновь ее всю изживая», когда сердце Зосимы «поет» хвалу солнечному закату, или, ранее, Макар Долгорукий повествует в восторге умиления о конце старца благолепном и о том, как он «из могилы любить будет», то все это один прием. Таковой прием и типическое построение мы обнаружим легко и у Тихона. Все проходит, поет и Тихон, и тихой умиленной и скорбной радостью звенит его «вода мимо текущая». «Был я младенец, и миновало то. Был я отрок, и то прошло. Был я юноша, и отошло от мене. Был я муж совершенный и крепкий, минуло и тое. Ныне седеют власы мои, и от старости изнемогаю; но и то проходит, и к концу приближаюся, и пойду в путь всея земли. Родился я на то, чтобы мне умереть. Умираю ради того, чтобы мне жить... И как прешедшие дни наши, аки во сне, видим, и с ними все благополучие и неблагополучие: тако и прочее время при конце жития, как во сне, будем видеть; и только помнить будем тогда и мечтать, что тое и тое с нами было».
Это екклезиастическое описание, но без горечи, а с умилением, построено замечательно! Замкнутые интонационные единства самостоятельных предложений делятся внутри падением тона на две части, а целые синтаксические ряды, ими образуемые, сцеплены словесными повторами. Вместе с тем здесь все время идет нарастание в проведении антитезического сравнения. Повтор ифает, подчеркиваю, существеннейшую роль как опора для замкнутых синтаксических целых.
Кое в чем напоминает произведенную выдержку и место, описывающее радость будущего свидания праведников со Господом своим Иисусом Христом «на браке Аг-ничем», «на вечери велией бесконечно увеселяющей». К этой вечери возвращается
святитель не раз с великим восторгом, ибо «...и мы, недостойнии, позваны от
человеколюбца Бога к великой оной Вечери. Приимем убо благодарно сию Царя небесного к нам милость и поспешим с радостию на святую и пресладкую оную Вечерю.

В «Житии великого грешника» читаем: «Тихон. О смирении (как могуче смирение). Все о смирении и о свободе воли». Там же намечена мысль св. Тихона и, главное, Исаака Сирина «о прощении непростимого преступника» (что «это мучение всего мучительнее»). А в отделе, озаглавленном «Главная мысль», писатель замечает, что «После монастыря и Тихона великий грешник с тем и выходит вновь на свет, чтобы быть величайшим из людей», Тихон же говорит (в «Заметках»), что «на земле должно быть счастливым», что признает и сам Ставрогин. Монастырь уже намечен, как пристань, как начало и конец, и выведен учительный тип, воспитатель и отец духовный, — сеятель духовного семени в душе человеческой. Тихон, однако, сам по себе будучи фигурой положительной в «Бесах» по первому замыслу и играя главную роль в «Исповеди» как в кульминационной точке романа, был все же фигурой слишком эпизодичной для романа, ибо он не мог стать спасителем и не был воспитателем Ставрогина.
Тем не менее его образ и его учение оставили яркий, негаснущий след на всем последующем творчестве писателя.
Учение Тихона и его слова запомнились и, видимо, явились своеобразным откровением для Достоевского. Прежде всего поразило его и привлекло, видимо, учение о грехе и о борьбе с ним, мысль о «двоякой вечности» и умиленное мироприятие, озаренное стремлением ко Христу. «...Убегая от человеков, не ради человеков, но ради греха убегать должны мы. Грех должно нам ненавидеть, а не человеков; а их любить должно и не ненавидеть, но молиться за них... Ближнего надо любить, ибо он брат наш, раб Божий, подобие Божие, кровью Христовой искупленный сын и член церкви...». Дерзкий разум наш «кичит, а любовь созидает», и, поучая любовно, постараемся, говорит св. Тихон, «дабы семя посеянное росло и плод творило достойный небесного царствия».
Мы должны сердце свое просветить и направить, ибо праздно оно быть не может, или любовь или вражда будучи в нем. «Глубоко сердце (человеку) паче всех, и человек есть, и кто познает его?» И учит Тихон изгнать из сердца злобу, ибо есть у нас пример великий и образ чего нет «краснейше паче», — Христос: «Ты вражду и злобу в ближнем твоем, аки дело диавольское, не люби; но самого его, поелику Божие создание и раб Божий есть, люби... понеже он, когда на тебе враждует, более на себе враждует; когда тебе обижает, более себе обижает». Ведь горькое мучение ожидает нераскаявшегося грешника по ту сторону нашего бытия. В статье «О муке вечной и о животе вечном» св. Тихон, подобно Зосиме, говорит: «Зде убегают люди от смерти: но тамо пожелают ее, и бежит от них; пожелают в ничтоже обратиться и не возмогут, и тако всегда будут умирать, но никогда не умрут... Зельное страдание умножается тем, что страждущему не остается никакой надежды возвратить того добра, которое нерадением потерял». «И будут те, что в аду, сами себя ненавидеть, повествует святитель, и совесть их грызть станет, но не обрящут себе и в том утешения». Есть в аду грешники те, что «злобною гордостию своей питаются, как если бы голодный в пустыне кровь собственную сосать из своего тела начал. Но не насытимы во веки веков и прощение отвергают... и будут гореть в огне гнева своего вечно, жаждать смерти и не бытия, но не получат смерти», — говорит и Зосима.
Ад, по Достоевскому, есть невозможность для человека более деятельно любить. «Раз, только раз, дано было ему мгновение любви деятельной, живой, а для того дана была земная жизнь, а с нею времена и сроки, и что же: отвергло сие счастливое существо дар бесценный, не оценило его, не возлюбило, взглянуло насмешливо... Хоть бы и жизнь свою рад отдать за других, но уже нельзя, ибо прошла та жизнь, которую возможно было в жертву любви принесть, и теперь бездна между той жизнью и сим бытием». Исаак Сирин сказался здесь, главное, в вопросе о силе и смысле любви Божией, что здесь опускаю.
Но есть путь спасения, путь покаянного смирения, когда молитвою достигается «утверждение мира», принятие его и примирение с Богом, ибо только гордая душа раба страха, а не раба Христова, ибо прекрасен мир, озаренный любовью — «бездной осияния» (слова Иоанна Лествичника). И тогда «вси создания добры суть, и добры зело» и прекрасен мир, ибо Бог не только добро, «но и есть самая красота всех красот краснейшая, и прочая». «Небеса поведают славу Божию», и весь мир свидетельствует Его бытие. Познав сие, получим «возгорение сердца» и радость светлую. Но этого достигнуть без Божией помощи не может никто, ибо «Бога без Бога познать невозможно». А коли познаем, что путь к Богу — любовь, то удостоимся начала блаженной жизни, которая «в сем веце начинается, а в будущем совершится». И если бы любили мы друг друга, то и настало бы счастливое житие: «О любы, любы, союз совершенства любы. Коль многих мы благ лишаемся, когда тебе не имеем, с тобою все добро и благо, а без тебе все худо и неблагополучно». «Надо нам понять, что не свои мы, но Христовы». И тогда не будет мучений слуг со стороны господ и взаимных столкновений, но любовь.
Говоря не раз о грехе и его значении, св. Тихон подчеркивает, что нет человека безгрешного, но нет и человека без совести и тоски по блаженству. Всякого грешника мучает совесть, а кого и не мучает, то лишь «спит до времени», замечает Тихон и зовет возлюбить всех — все мы Христовы и братья по Отцу небесному: «Не точию раскольнических сект придержащихся, как простым и заблудшим от христовой ограды овечкам, но и самим туркам и прочиим неверующим во Христа Сына Божия Спасителя нашего, и самим хульникам Божия имени желал бы я, чтобы спасены они были и в вечном блаженстве все бы находились», говорил Тихон, как позже Зосима. И от этой горячности сердечной «...в нем был особенный дар Божий слез, всегда два источника истекали из очей его», как утверждает келейник Тихона. Тихон же во след и Св. Писанию и Иоанну Златоусту зовет «горняя мудрствовати», чему находим параллель в обращении старца Зосимы к Ивану: ...Благодарите Творца, что дал вам сердце высшее, способное такою мукой мучиться, горняя мудрствовати и горних искати, наше бо жительство на небесех есть...».

Среди всех бесов и бесенят России писатель хотел поставить тип идеальный и «положительную фигуру — Тихона Задонского. Почему же эта фигура привлекла особое внимание писателя? Прежде всего следует искать обоснование к такому интересу в жизни и облике святителя. В 1861 г. были обретены его мощи в гор. Воронеже, и, вероятнее всего, с этого момента, если еще не в Сибири, Достоевский заинтересовался его творениями и жизнью Биографические данные невольно останавливали на себе внимание писателя.
Тихон Задонский был сыном бедняков и сам порой добывал себе пропитание и деньги на учение вскапыванием огородов Св. Тихон принадлежал всецело к народной среде и всегда тяготел к «нищей братии Христовой». Жертвенное служение ближним и полная нестяжательность отличали его в жизни. Оставив епископскую кафедру и уйдя на покой в монастырь, Тихон сделался благодетелем и миротворцем всей округи. Иной раз отправлялся он в сумерки тайно и, оставив повозку за рекой Сосной, посещал елецкий острог и богадельню, раздавая милостыню, поучая и утешая. «Миротворение почитал он блаженнее самой милостыни». Жизнь Тихона в монастыре была стеснена нерасположением части братии и игумена, который, говорят, даже однажды ударил святителя.
Кроме того, самое время — половина XVIII столетия — эпоха борьбы «вольтерианства» с религией, постоянно заставляло Тихона бороться против людского неверия, насмешки и равнодушия. Время, этой стороной, напоминало 1860—70-е годы, когда Достоевский вел борьбу против «писаревщины» и материализма. Тихон был личностью изумительной святой жизни, необыкновенного внутреннего света, но вместе с тем это был человек чрезвычайно нервный и вечно борющийся сам с собой. Эта мука и борение для достижения высшей гармонии влекли к себе писателя. В бесхитростном житии святителя мы читаем, что временами он «чувствовал, что всех бы людей обнимал и целовал», а иной раз ощущал «отвращение от всех». Эти черты очень тонко, чуть-чуть, намечены в облике Тихона в «Исповеди Ставрогина».
Достоевский держался чрезвычайно близко к житию. Обмороки, содрогания, случавшиеся с нервнобольным Тихоном и отмеченные в «Исповеди», упомянуты и в житии: нервные припадки и приступы «гипохондрии» случались со святителем; келейник пишет: «нервные припадки причиняли ему бессоницу, содрогания и обмороки».
Тихон же знал на память исключительно много стихов из Священного Писания, так что сцена чтения наизусть из Апокалипсиса, вероятно, навеяна его житием. Но, думается, кроме того что в образе Тихона, далеко не законченном, следует искать иные книжные наслоения, Достоевский и при описании его келий, видимо, отступал от «канона» и творчески сочинял. Так, говоря о библиотеке святителя, он упоминает светские книги. Список книг библиотеки св. Тихона был известен по его житиям, но в их перечне совершенно нет светских произведений.
Однако общий тон Тихона, его исключительное смирение, вдумчивость и частью самая идея о необходимости страданий — крестного пути — взяты из жития и сочинений. Уже в «Исповеди» впервые упомянуто и старчество. Святитель советует Ставро-гину идти к одному старцу в послушание — «под начало его, лет на пять, на семь». Подобно старцу Зосиме, поклонявшемуся будущему страданию Дмитрия, Тихон прозревает будущее: «Я вижу... я вижу, как наяву, — воскликнул Тихон проницающим в душу голосом и с выражением сильнейшей горести, — что никогда вы, бедный, погибший юноша, не стояли так близко к новому и еще сильнейшему преступлению, как сию минуту.

«Познать природу, душу, Бога, любовь... Это познается сердцем, а не умом».
Достоевский. Письма.
«Глубоко сердце (человеку) паче всех, и человек есть, и кто познает его»?
В одном из своих писем к А.Н. Майкову, Достоевский говорит о положительном типе в мировой литературе и о своей мечте создать такой тип. Через все творчество писателя проходит идея о положительном типе, о просветленном лике человеческом. В произведениях его мы не найдем обычного, классического типа нашей литературы XIX ст. — лишнего человека и его противоположности — практика; мы не встретимся ни с Констанжогло, ни со Штольцем, не наткнемся на Соломиных и Рахметовых. Вся жизнь писателя была «буря и беспорядок», но его «Бог мучил», и он установился постепенно на религиозном идеале. Христос стал его альфой и омегой, православие и народ — спасением. Так было в его внутренней личной жизни. Творчество — дело иное, и здесь объективный подход обнаруживает сразу множество иных оттенков, но все же религиозный идеал, идеал народный, и по его утверждению — православно-русский, нашел себе место в его творчестве.
Мы вынуждены быть краткими и потому попытаемся лишь наметить проблему положительного, идеального, учительного героя и указать его основные источники.
Создание того или иного типа в литературе зависит от двух факторов: окружающей среды — общественных течений в ней — и литературной традиции. Нет писателя свободного от нее. Достоевский в поисках положительного типа, при своих религиозных исканиях вступил в связь с духовной литературой и воспользовался богатствами, накопленными веками. Принадлежа к «почвенникам», он искал народный идеал.
Первой большой печатной работой на эту тему можно считать введение В.Л. Комаровича к рукописям «Братьев Карамазовых». Мы постараемся, по возможности, не повторять того, что было сказано В. Комаровичем; кроме того, мы вынуждены здесь оставить в стороне и спорные вопросы. Отметим лишь несколько пунктов расхождений. Думается, что В.Л. Комарович ) не принял в расчет живого прототипа — Старца Амвросия) не проделал работу отыскания связей имени Зосима с творчеством писателя и духовной литературой, ) увлекся своей схемой и пренебрег почти смежными проблемами — влияние Священного Писания, Святых Отцов и т.д., ) наконец, далеко не использовал творений св. Тихона.
В своей краткой статье мы обойдем молчанием иные расхождения, а интересующиеся этим вопросом легко могут их обнаружить, прочтя во многом ценное исследование В. Комаровича и рецензию проф. СИ. Гессена (на Комаровича), с которой мы в основном согласны.
Необходимо было обрести тип положительный, русский, жизненно стойкий и проникнутый одной основной идеей. Идея, движущая этим типом, должна была быть не только окрашена национально, но, будучи чисто русской, иметь и универсальное значение, и непреходящую ценность.
Идеальность ее должна быть основой для ее реальности и реализации. Первым опытом в этом роде был роман «Идиот». Достоевский постарался написать роман о положительном типе на религиозной основе. Лик Христа, Евангелия, все - Любовь и религиозно-этическая идея послужили ему канвой для второй редакции «Идиота». В процессе творчества обнаружились две чрезвычайно важные стороны: князь Мышкин стал играть роль влюбленного рыцаря (Сервантес и Пушкин).
Здесь, с нашей точки зрения, следует искать своеобразный срыв романа и конец его. Лев Мышкин не явился типом, до конца «твердо стоящим на своей почве», его унесло наплывным ветром страсти. Во время работ над этим романом Достоевский обратился к своей «неподвижной идее» — к мысли о религиозном романе («Атеизм»). Отвлеченный вскоре идеей романа «Бесы», он начал параллельно работать и над темой о «Житии великого грешника», куда вошла частью идея «Атеизма», а при работе обе эти темы скрестились. Выяснились опять два пункта: необходимость вывести «дидактическую фигуру» и невозможность обойтись без традиции, без воспитания героя. Великий грешник частью слился со Ставрогиным, ищущим и не обретающим веры и покоя.