Отзыв о прочитанной статье: О прозе Маканина

Проще всего было обмануться - вязаными шапочками петушком, тусклыми лампочками в вонючих подъездах, хлопающими дверьми, оттепельно-грязными лужами. Чувствуя, что попадает впросак, простодушная критика морщила лоб: если не быт, не пейзаж, что - модель? теорема? формула, где понятия названы для наивных читателей именами и фамилиями?  Пристрастие автора к навязчивым, зеркально-симметричным сюжетам и мотивам, к эмблематичности и повторяемости ситуаций отталкивало - как свидетельство особого, внехудожественного расчета. Если не расчетливости авторской. И одновременно притягивало, как к шахматной задаче, решение которой неясно, но, конечно же, существует. Если бы Маканин не начал задолго до компьютеризации, именно его прозу критики поименовали бы компьютерной.

"Свой круг", скажем словами Петрушевской, персонажей, мучимых сходным - или симметрично, повторяю, противостоящим, но безусловно находящимся в неразрывных отношениях с другим - сюжетом. Персонажей, пытающихся либо выстроить, отгородить, отвоевать ("получить"), либо обменять свою территорию жизни, свое место под солнцем. Закрепиться в своем месте, доме - в послевоенном бараке, в убогой коммуналке, в хрущобе, сквозь стены которой звук проходит так, что возникает общая среда с соседями, странная жизнь, жизнеобмен. Или мучительно, обдираясь в кровь, вновь и вновь искать свое место - через узкий, зарастающий "лаз" между двумя мирами, ни в одном из которых маканинский герой не чувствует себя в безопасности.

Персонажи переходят из рассказа в рассказ, из повести в повесть. Один из постоянных (ключевых?) носит фамилию Ключарев. Он же - несчастливый счастливчик, чья удача прирастает неудачами некоего Алимушкина (рассказ, в котором он, кажется, впервые появляется, - "Ключарев и Алимушкин").

В статье о прозе Маканина, напечатанной осенью 96-го в "Нью-Йорк тайме" в связи с выходом в США его первой переводной книги, включившей две повести одного (1991) года, отмечено: послечеховские герои поселяются в художественном пространстве Сальвадора Дали.  Один из рассказов позднего Маканина так и называется - "Сюр в Пролетарском районе".  Чужеземная приставка, ставшая у нас словечком, "сюр", придет к Маканину гораздо позже, чем упрямая суть его в высшей степени определенной манеры.  По году рождения Маканина можно было бы причислить к шестидесятникам. По возрасту, но не по литературному происхождению: он не из московского или питерского круга (или кружка). Его первые опыты не были предъявлены благожелательным мэтрам, не появились в катаевской "Юности". Молодость шестидесятников была прекрасна и соблазнительна, несмотря на партийно-государственные окрики и разборки. Чем резче были окрики, тем отчетливее слава. Маканину всего этого не досталось.

"Отставший" - так названа маканинская повесть середины 80-х о юноше, обладающем особой одаренностью. Он - воплощенное чувствилище - каким-то внутренним слухом слышит и ощущает то, что другим недоступно. И - по-своему, конечно, - отстает от них. Но и по-своему опережает, отставая. Так и Маканин: "отставший" от шестидесятников. Но и оставшийся актуальным именно тогда, когда шестидесятников подвергли поколенческой "экспертизе". Впрочем, и в случае с экспертизой "отставший", можно сказать, всех опередил.  Еще в 1985-м "Октябрь" печатает повесть "Один и одна", вызвавшую, пожалуй, самую жаркую вокругмаканинскую дискуссию. Именно в этой повести Маканин покусился - не столько на самих шестидесятников, сколько на миф.

Герой - по некоторым биографическим деталям, включавшим ссылку-распределение москвича в Кострому, - напоминал покойного ныне Игоря Дедкова. Помню, как расшифровывалась мною эта маканинская повесть, помню живое чувство протеста - появилась она накануне "гласности и перестройки", давшим шестидесятникам еще один исторический шанс. Тогда же мне казалось, что нелепой гибелью - да и никчемностью своих героев - Маканин несправедливо перечеркнул поколение.  Теперь уже - после нашего бешеного по темпам изменений десятилетия (1986-1996) - стала очевидна не правота Маканина, - нет, я в этой правоте сомневаюсь и сейчас, - сколько право его на жесткий взгляд.

Тем более, как я уже сказала, - и он сам родом оттуда, из 60-х. Не чужой. И критика его - отчасти самокритика, ибо он сам начал с вполне шестидесятнической "Прямой линии". Маканин приехал в Москву с Урала. Образование получил не гуманитарное, а математическое, и первая книжка его - математическая. Впоследствии он закончит Высшие сценарные курсы, иронически откомментированные, с узнаваемыми, идентифицируемыми персонажами, в романе "Портрет и вокруг". Провинциальное происхождение (город Златоуст) могло бы дать совсем иные литературные результаты: мучительным образом воспевать свою "малую родину" и гневно осуждать тех, которые привносят в пределы этой "материнской" цивилизации цивилизацию городскую. Разрушительную. Маканин этого искушения - как и искушения стать шестидесятником - избежал. Более  того: он написал свою барачную провинцию с той степенью нежной жесткости, которая и определялась отторжением. В стратегии своего поведения, идущей наперекор предложенным обстоятельствам, Маканин выбрал дистанцирование.  Выбрал - не сразу, конечно - литературное одиночество, осознанную независимость.  И, может быть, именно поэтому - когда и "время", и "место" исчезли - Маканин логично продолжает свою стратегию.

Это все к вопросу об Ахилле и черепахе. К вопросу об "отставшем".  Отставший - потому что опоздал к Твардовскому в "Новый мир", потому что книга в "Ардисе" выйдет тогда, когда все "соседи по времени" через "Ардис" уже давно прошли. Но те, кто опередил, сошли (или сходят) с дистанции. Отставший, опоздавший - приходит к промежуточному финишу как раз в форме. Маканин - стайер, а не спринтер. Групповое соучастие для него было невозможным. В группе всегда есть "лидер", и всегда есть "человек свиты". И то, и другое - не маканинский вариант.  "Человек свиты" - рассказ из ряда маканинской галереи людей 70-х: к ним относятся и "Гражданин убегающий", и "Антилидер" (три стратегии поведения, четко обозначенные в названиях).

"Человек свиты", на первый взгляд, привязан ко времени - из таких "человеков свиты" именно в 70-е, с их ритуальными отношениями между "начальством" и "коллективом", в общем-то, и выстраивалась пирамида общественных отношений.  На первый взгляд, повторяю, рассказ носит отчетливо социальный, если не социологический характер. Да, крайне неприятное, абсолютно "советское" приближение, вхождение в круг, допущение до высоких чаепитий в приемной директора, а затем неожиданное, немотивированное - в любой момент - исключение из круга, отторжение, забвение, воспринимаемое "человеком свиты" как трагедия.

Отношение "человека свиты" к своему "предмету" экзистенциально. Пьяненький, вернее, напившийся от отчаяния, отставленный Митя в конце концов проговаривается случайной собеседнице: "М-меня любили, а теперь не любят". Уволенный фаворит - при капризной "императрице"-секретарше (а Маканин подчеркивает ее екатеринообразность), которая предпочла более молодого и сильного, "нового человека", - страдает, как брошенный любовник. Маканин именно что исследует этот феномен, как бы накалывая на булавку и поворачивая, рассматривая его досконально. Авторская холодность, отчужденность, остраненность, парадоксальное ироническое "сочувствие" вошли в критический обиход. Небрезгливость - вне оценки. Маканин не осуждает и не симпатизирует. Избыточная деталировка - при отчетливо аналитической, абсолютно незатейливой, нарочито лишенной стилистических ухищрений, голой авторской речи. Без эпитетов - если они есть, то носят рабочий, прагматический характер. Если сравнения - то исключительно для более четкого и ясного понимания общей картины. Описывается реестр, прейскурант человека - и всех вещей вокруг этого человека, никогда не случайных. В эпитете, в сравнении Маканину необходима лишь точность - не менее, но и не более того. Да и само название найдено в поисках гиперточности: "Человек свиты", "Гражданин убегающий", "Антилидер".



Портретная характеристика персонажей