В повести "Другая жизнь" Трифонова, вопреки мнению многих критиков, волнует не столько описание быта, обыденной жизни героев, сколько возможность перехода человеческой души к другому состоянию, а жизни - в другое качество. Бытовые детали, обиходные словечки, житейские клише - лишь отправная точка в движении к обновлению героини, к "высокому" стилю, к иной образности.  Переход в другую жизнь сложен и прост одновременно, он внезапен, но наступает лишь тогда, когда в душе вызревает готовность к нему: "И она не понимала, и удивлялась, и стыдилась себя: так внезапно и быстро наступила другая жизнь". И это не жизнь с другим человеком. У жизни внезапно появляется совсем новое качество - способность мгновенного понимания и безраздельного доверия к близким людям и всему существованию.  Чтобы описать процесс пробуждения, открытия новых возможностей жизни и восприятия наиболее достоверно, Трифонов использует образы-символы, насыщающие реалистическое повествование  неисчерпаемым множеством смыслов. Символы сконцентрированы в финале повести, где они сплетаются и образуют "другую" реальность - реальность сновидения, в котором идет беспрерывная работа подсознания героини.

Во сне Ольги Васильевны возникает сначала лес, потом герои набредают на забор, "глухой и высокий", и "маленькое лесное болотце", к которому ведет их неизвестная женщина самым коротким путем. Каждому из этих символов легко найти соответствие в сюжете повести. Метафору "город-лес" Юрий Трифонов сам расшифровал в одном из интервью. Ощущения человека, заблудившегося в лесу, напоминают состояние героев: Сергея Троицкого, мечущегося среди людей и собственных замыслов, Ольги Васильевны, оставшейся один на один с горем и неясным чувством вины. "Она подумала: как мне жить в этом лесу одной?" Душевные тупики, непробиваемые стены, на которые натыкаются герои, воплощаются в образе темно-зеленого забора. Образ болота возникает впервые в отчаянном споре Сергея с Климуком об исторической целесообразности, которая, с точки зрения последнего, оправдывает все и вся, а Сергею напоминает "нечто расплывчатое и коварное, наподобие болота".

Насыщенность финала произведения символами контрастирует с подробной бытовой детализацией начала: "Еще полтора часа она будет лежать, погруженная в забытье... потом побредет на кухню и поставит на плиту чайник, кастрюльку с водой для каши и другую для яиц, вынет из холодильника творог, кефир, чтобы, пока они с Иринкой моются и одеваются, творог и кефир немного согрелись в теплом воздухе кухни".

Резко контрастен хронотоп начала и конца повести, "этой" и "другой" жизни. Художественные возможности времени и места максимально используются Трифоновым. Повесть начинается в буквальном смысле посреди ночи: "И опять посреди ночи проснулась, как просыпалась теперь каждую ночь..." Ночь в настоящем и недавнем прошлом связана для героини с моментами предельно обостренной душевной боли: "Самые горькие разговоры бывали ночью". Особенно отчетливо это осознается по контрасту с другими, южными ночами, когда жизнь вдвоем ("цельное, живое, некий пульсирующий организм") еще только зарождалась. "Ночью обнажается истинное". Теперь эти истины неутешительны: обнажается одиночество, отчуждение, ненависть свекрови, которая "твердо считала, что в смерти сына, умершего в ноябре прошлого года в возрасте сорока двух лет от сердечного приступа, виновата жена"; "Ольга Васильевна плакала, а старуха смотрела с ненавистью".

В финале повести нарушается замкнутость пространства и внезапно прерывается дурная бесконечность "дней, похожих один на другой". Чуткость и способность понимания, так счастливо обретенные во сне, приходят к Ольге Васильевне и наяву: "...Однажды она проснулась раньше будильника и, босая, подошла к окну, откинула занавеску и посмотрела в сторону парка: там, над деревьями, над зубчатым, из крыш и труб, темным окоемом выкатывался в слабо светящееся небо красный шар солнца. Она распахнула форточку. Ветер, летевший со стороны парка, обнял ее усталую кожу, и грудь напряглась от холода. Босыми ногами она почувствовала, как дрожит пол от неясного подземного гула".

Любимая идея Трифонова, сформулированная в повести "Другая жизнь" как мысль историка Сергея Троицкого: "Человек есть нить, протянувшаяся сквозь время, тончайший нерв истории, который можно отщепить и выделить и - по нему определить многое", - стала художественным принципом исторических произведений писателя.