Два мотива характера Григория Мелехова

По мере развития событий, когда все яснее и отчетливее начинали обозначаться истинные цели мятежа, усиливается интерес Григория к красным, все глубже становится его ненависть к генералам, презрение и неприязнь к господам. Эти два мотива в своем взаимодействии составляют чрезвычайно важный аспект психологического анализа характера Григория, выявления в нем подспудных, органических процессов, которые как бы напоминают о таящихся в нем силах человечности, достойных одной судьбы, иного предназначения. Он в смятении, с неосознанной симпатией вглядывается в лица плененных красноармейцев, не в силах возбудить в себе враждебного к ним чувства: «Григорий с щемящим любопытством разглядывал одетых в защитное молодых парней, их простые мужичьи лица, невзрачный пехотный вид».

Мысли о красных не оставляли его ни на минуту. В воображении Григорий, вероятно, не один раз видел себя среди них - настолько жгучим и неугасимым был интерес к тем, чью кровь приходилось лить. Иначе невозможно понять его мыслей в ответ на ядовитое замечание Копылова:

«он неясно думал о том, что казаков с большевиками ему не примерить, да и сам в душе не мог примириться, а защищать чуждых по духу, враждебно настроенных к нему людей, всех этих Фицхалауровых, которые глубоко его призирали и которых не менее глубоко презирал он сам, - он тоже больше не хотел и не мог».

Хотя Григорий и приходит к выводу о невозможности примирения с красными, знаменательно, что это признание окрашено горечью и тревогой. Недаром конец мятежа он связывает с победой красных: «Как набьют нам, так и прикончиться». Следовательно, отношение Григория к революции даже в дни мятежа отмечено сомнениями, колебаниями, смутным тяготением к «тому берегу», стихийными порывами, свидетельствующими о том, что твердой позиции не найдено, душевного равновесия не обретено.

Зато Григорий не знал колебаний, не ведал сомнений, когда дело касалось кадетов, белых генералов. Его неприязнь и презрение к ним были безграничны и бескомпромиссны. Отношение к кадетам носит у него иной качественный оттенок, хотя сам Григорий неоднократно утверждал, что кадеты и комиссары для него в одинаковой мере неприемлемы. То были оценки, навеянные моментом, но не отражающие истинных его чувств. Даже смутное подозрение, что восстание спровоцировано кадетами и служит их интересам, приводит Григория в смятение. Обнаружив в штабе повстанцев полковника генштаба Георгидзе, он решительно требует его убрать. Григорий с ненавистью слушает генерала Секретева, глумливо напоминающего об измене казаков: «ну, и мы вам послужим поскольку-поскольку!... - с холодным бешенством подумал опьяневший Григорий и встал».

А когда генерал Фицхалауров попытался его распекать, Григорий с угрозой бросил:

« - Прошу на меня не орать!.. - Вы вызвали нас для того, чтобы решать… - На секунду смолк, опустив глаза и, не отрывая взгляда от рук Фицхалаурова, сбавил голос почти до шепота: - Ежли вы, ваше превосходительство, спробуете тронуть меня хоть пальцем, - зарублю на месте!»

Уроки руководства массой пусть и в условиях контрреволюционного мятежа не прошли даром: гордость, от природы ему свойственная, обрела новое качество. Пробудилось чувство человеческого достоинства. Григорий с презрением говорит о тупом высокомерии генералов, которые не заметили, «что народ другой стал с революции, как, скажи, заново народился! А они все старым аршином меряют. А аршин того и гляди сломается…». Хотя Григорий еще и не преодолел автономистских иллюзий, его до глубины души возмутило появление интервентов на донской земле: «…а я бы им на нашу землю и ногой ступить не дозволил!».

Продажность и барское высокомерие, жестокость и моральное растление, которые он наблюдал в белогвардейской среде, порождали исключительную силу отталкивания, создавали предпосылки развития характера, расширения личности. В памятном разговоре во время попойки у английского лейтенанта Кэмпбела Мелехов, наблюдая саморазоблачающегося офицера Горчакова, который с пренебрежением высказался о России-мачехе, сурово заметил ему: «Какая бы не была мать, а она родней чужой».

Характерно, что своем неприятии кадетов, в нравственном отрицании всего, что было связано с белогвардейским движением, Григорий апеллировал к ценностям, далеко выходящим за пределы целей и задач восстания. Его позиция определялась идеями, навеянными революционным пробуждением масс, патриотическими чувствами, обретшими исключительную напряженность в обстановке гражданской войны и иностранной интервенции. Все это заставляет вдумчивей отнестись к мотивам, которые побудили Григория остаться в Новороссийске.

Перед художником, освещающим «помыслы и чувства» человека, встают задачи, решение которых требует не только учета «действий», но и анализа мотивов этих действий, нравственного состояния, в котором находиться человек, производя те или иные действия.

Шолохов глубоко и всесторонне осуществляет анализ души, охваченной сомнением и страхом, раскаянием и ожесточением, утратившей равновесие, поскольку мир находился в состоянии ломки, брожения. Неизбежным был процесс нравственного опустошения, возникающего как следствие конфликта между человеческими задатками и неправым делом, которое творит человек. Естественные свойства деформируются, начинается угасание личности. Шолохов замечает о Григорие: «Все чаще огонек бессмысленной жестокости вспыхивал в его глазах», - а ведь он человек по природе гуманный. Не в силах обрести хотя бы временный душевный покой, Григорий ищет забвения в пьяном разгуле, в любовных похождениях, - а ведь он человек большой душевной стойкости и нравственной чистоты. Холодом отчаяния веет от его признания Наталье:

«Я так об чужую кровь измазался, что у меня уж и жали не к кому не осталось. Детву - и эту почти не жалею, а об себе и думки нету. Война все из меня вычерпала. Я сам себе страшный стал…В душу ко мне глянь, а там чернота, как в пустом колодезе…»

Необходимо, следовательно, внести уточнение в традиционное утверждение, что единственным источником терзаний, причиной нравственного кризиса Григория являлись его социальная двойственность, промежуточность позиций. Надо помнить, что, имея в виду двойственность своего положения, обозначая именами Лестницкого и Кошевого противоборствующие силы, Григорий единственно приемлемую для себя возможность преодоления этой промежуточности связывал с приходом в лагерь революции. Именно в этом направлении и лежала перспектива его развития. Поэтому не случайно даже его кратковременное пребывание у красных всегда ознаменовывалось обретением душевного равновесия, нравственной устойчивости.

Еще находясь в отряде Подтелкова, Григорий не только исправно служил, был умелым командиром, но и активно интересовался политической жизнью Дона. Фронтовой большевизм был ему явно по душе, несмотря на то, что в родном курене это не встретило ни сочувствия, ни одобрения. Нелегко Григорию далось решение, принятое в Новороссийске. Однако в данном случае важно заметить, что, приняв решение сдаться красным, Григорий преобразился, обрел бодрость:

« - Поехали на квартиру, ребятки, держи за мной! - приказал повеселевший и как-то весь подобравшийся Григорий».

«Переменился он, как в Красную Армию заступил, веселый из себя стал, гладкий как мерин» - так Прохор Зыков по-своему рассказывает о душевном состоянии своего командира, когда тот сражался в коннице Буденного. Проступает определенная закономерность: служба неправому делу изнуряет Григория, приводит к опустошению, к ослаблению и угасанию тех высоких природных качеств, которые составляют источник его очарования; возникновение и углубление связи с революционным делом, служба в лагере красных неизменно приводит к нравственному подъему, восстанавливает душевное равновесие, пробуждает то лучшее, что коренилось в его характере. Данная закономерность получает сюжетное претворение в существенном различии мотивов, которые обуславливают появление Григория на стороне тех или иных противоборствующих сил.

Давно уже стало традиционным рассуждение о метаниях Григория, о его «перелетах» из одного лагеря в другой. Однако не обращалось внимание на то, при каких обстоятельствах и из каких побуждений Григорий принимал всякий раз решение, связанное с выбором пути. Поэтому и создавалось впечатление, что он с одинаковой легкостью, по какой-то внутренней предрасположенности, изменял одним, предавал других, поклонялся сегодня идеалам, которые завтра оплевывал.

Лишь накануне Вешенского восстания была ситуация, предоставлявшая ему возможность свободного волеизъявления и выбора, но ведь тогда не только Григорий Мелехов, но даже Иван Алексеевич Котляров не сдал правильного шага, не ушел к красным.

Не покинь Григорий хутора татарского накануне восстания, его наверняка «взяли бы в дело», как выразился Штокман. Подчиняясь силе, вступает он в банду Фомина. Выбора не было, поэтому есть своя логика в реплике Григория, брошенной в ответ на обвинение Михаила Кошевого:

«Ежли б тогда на гулянке меня не собирались убить красноармейцы, я бы, может, и не участвовал в восстании».

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Школьный ассистент