В экспозиции «Терезы Ракен» разлита безысходная, непереносимо горькая тоска. «Когда Тереза в первый раз вошла в лавку, где ей отныне предстояло проводить дни, ей показалось будто она спускается в сырую могилу. Тошнотворное ощущение подступало ей к горлу, тело содрогалось от ужаса». Живя рядом с ничтожным Камиллом и его слащавой ограниченной матерью, «Тереза, неподвижная, спокойная, как и остальные, со стороны наблюдала за этими мещанскими радостями, за этим безоблачным благополучием. А в душе у нее звучал дикий хохот…». Так мотивируется «право» героини на прелюбодеяние. Но среда и загнанный внутрь темперамент Терезы превращают обывательский адюльтер в чудовищную драму, которая показалась Сент-Беву более разительной, чем история Эгисфа и Клитемнестры.
Зарубежная литература
Новые романы не являются неожиданностью в творчестве молодого натуралиста. Подготовленные формированием у него позитивистической эстетики, они имеют некоторые предпосылки и в его ранних произведениях. Творческая линия ведет к ним, минуя «роман-фельетон», от «Исповеди Клода». Замкнутая сфера исследования (в первом романе, правда, преимущественно, психологического), биографическое развитие действия, определяемого не внешними влияниями, а внутренними, «самозарождающимися» импульсами, предваряют «Терезу Ракен». Мрачно физиологическая характеристика Лоране делает ее сестрой Терезы. Гийом («Мадлена Фера») напоминает Клода не только болезненностью темперамента, но и многими традиционными чертами романтического героя: мечтательностью, необычайной ранимостью чувств, всепоглощающей любовью, жизненной нестойкостью, боязнью общества, тягой к природе и уединению. Во многом дублируется образ Жака («Исповедь Клода», «Мадлена Фера»).
Как можно судить по предисловию ко второму изданию «Терезы Ракен», Золя не был убежден упреками второстепенных рецензентов. Но, очевидно, под влиянием писем к нему Тэна, он сам теперь указывает на некоторые недостатки произведения. По его мнению, «Тереза Ракен» является исследованием «случая чересчур исключительного; драма современной жизни проще, в ней меньше ужасов и безумия. Такие явления не должны быть на первом плане книги». Он считает свое произведение слишком «напряженным и острым», его стиль - «лишенным той простоты, которой требует аналитический роман». «Следовательно,- пишет Золя,- чтобы написать хороший роман, писателю теперь следовало бы наблюдать общество с более обширной точки зрения, описывать его в более многочисленных и разнообразных аспектах, а главное - пользоваться языком ясным и естественным».
Особенно уязвимой стороной романа является его основная языковая сфера. Декламационная, экзальтированная, наивно-дидактическая манера повествования, свойственная речи героя-рассказчика создает сюжетную замедленность, делает мелодраматическими многие сцены, обедняет жизненную правду, заключенную в образе и судьбе Клода. Но в то же время язык других действующих лиц удачно индивидуализирован, типичен для каждого из них, для социальной атмосферы действия. Трезвая, сухая разговорная манера характеризует Жака, наивный лепет - Мари, вульгарная болтовня - Маргаритку.
«Коварство и любовь» как нельзя лучше соответствует этим теоретическим размышлениям молодого Шиллера. «Коварство и любовь», в своем роде шедевр. Она превосходно построена, смотрится с увлечением с начала до конца». Композиция драмы, расстановка действующих лиц и их драматические столкновения, нарастание драматического конфликта неоспоримо свидетельствуют о силе художественного мастерства. Шиллер построил драму так, чтобы в центре внимания оказывались молодые люди Фердинанд и Луиза.
В «Коварстве и любви», как и в выдающихся бытоописательных романах XVIII века, уже Отчетливо наметились те тенденции развития литературы, которые окончательно утвердились и XIX веке. Однако в сравнении с просветительским романом драма Шиллера самобытна. В романе XVIII столетия типа «Тома Джонса» Фильдинга непременно присутствовал благополучный конец. Романисты в большинстве своем были уверены в возможности нравственного исправления носителей зла. Шиллер также разделял эти иллюзии, но никогда не погасавшее у него чувство реальности заставило его показать трагическую гибель прекрасных молодых людей в уродливом мире коварства. Русский переводчик драмы Н. Любимов чутко уловил эту связь «Коварства и любви» с последующей мировой литературой. Он писал: «Когда я переводил «Коварство и любовь» Шиллера, я перечитывал драмы Лермонтова и соответствующие главы из «Униженных и оскорбленных», «Идиота» и «Братьев Карамазовых» Достоевского. Лексика Лермонтова: пламень чувств, кипение страстей, тайный яд страстей, могучая душа - сослужила мне службу при воссоздании монологов Фердинанда».
«Волшебные сказки» Золя
Дек 21
«Волшебные сказки» Золя - лирические и моралистические фантазии, продолжающие линию его писем и стихотворной лирики - призваны защищать романтическое прекраснодушие, наивный идеалистический гуманизм от морального упадка и даже от социальной несправедливости общества («Фея любви», «Симплис» и др.). Автор лишь изредка, как в «Приключениях Сидуана и Медерика», превращает фантастику в средство «вникать в сокровенные законы общества и изучать тайные пружины всеобщей организации» (Ш. Нодье).