Гарри Морган отвергает индивидуализм лишь в самом конце своей истории, когда уже ничего нельзя изменить. Расстреливая кубинцев, он действует по заранее обдуманному плану. Один из террористов уже на лодке объясняет ему задачи революционной партии, но Гарри думает: «Какое мне дело до его революции. Плевать я хотел на его революцию. Чтобы помочь рабочему человеку, он грабит банк и убивает того, кто ему в этом помог, а потом еще и злополучного горемыку Элберта, который никому ничего не сделал дурного. Ведь это же рабочего человека он убил. Такая мысль ему и в голову не приходит. Да к тому же семейного. Кубой правят кубинцы. Они там все друг друга предать и продать готовы. Вот и получают по заслугам. К черту все эти их революции. Я знаю одно: мне нужно прокормить свою семью, и я не могу ее прокормить. А он мне тут про революцию рассказывает. К черту его революцию»
Школьные сочинения. 11 класс
Последняя часть романа «Иметь и не иметь» намного больше предшествующих. Это не удивительно, так как повествование обретает широкий социальный фон: с одной стороны, за фигурами бедняков Гарри и Элберта возникает массовый портрет доведенных чуть ли не до животного состояния ветеранов войны, голытьбы, до положения которой Гарри не желает опуститься; с другой-дается обобщенная картина безнравственного богатства, на фоне которого выделяются характерные образы Лафтона, Гордона, Мак-Уолси и Брэдли. Фон в романе кажется искусственно созданным, так как судьба Моргана не связана непосредственно с жизнью богатых бездельников, явившихся во Флориду развлекаться. Нет такой связи и между Морганом и ветеранами.
Первая часть романа «Иметь и не иметь» - не более, чем частный эпизод, содержащий, однако, предпосылки для дальнейшего развития действия. Здесь повествование ведется от первого лица, так как сфера действия еще не включает ничего такого, чего Морган не мог видеть или делать сам. Линия Синга там, где он не общается с рассказчиком, закономерно прерывается, так как оказывается сюжетно лишней. Но контраст Морган - Джонсон незаметно окрашивает весь эпизод. Если для героя речь идет о жизненной необходимости, то для Джонсона - только о развлечении, о необязательном удовольствии. «Раз это не весело,- говорит Джонсон,- зачем это делать?»
Роман как бы распадается на три рассказа, каждый из которых представляет собой завершенный эпизод из жизни Гарри Моргана. В самой этой законченности отдельного эпизода, составляющей несомненное художественное достоинство рассказа, содержится определенное препятствие на пути к объединению цикла в роман, так до конца и не преодоленное. Значит ли это, что писателю изменила его обычная требовательность к себе? Едва ли. Ведь не случайно «Иметь и не иметь», каковы бы ни были композиционные погрешности произведения, воспринимается как единое целое.
Стихи, опубликованные в книге П. Алексиса,- единственный источник, по которому можно судить о лирике Золя. Кроме того, здесь приведены лишь отдельные ее образцы: отрывки из трилогии «Любовная комедия», сатирическая поэма «Дьявол-отшельник» и несколько стихотворений 1858-1862 гг. Это, естественно, ограничивает возможности анализа.
Золя пылко сопротивлялся всему, что может, с его точки зрения, ограничить «независимость» художника, уменьшить право на «творческую свободу». Молодой Золя поражен той же индивидуалистической болезнью, которая тяготела над многими, даже лучшими писателями XIX ст. Нельзя не вспомнить «Признания» Гейне (1856), читая следующие строки Золя: «Недавно на Рю де ла Пэ подвергалась анализу общественная природа гения. Здесь отрицают гениальность, если она не подчинена политическим и гуманистическим задачам… Вычеркивают из книги будущего такого поэта, как Мюссе…». «Таким образом,- пишет Золя,- нам приходится сравнивать это идеальное общество будущего с огромной машиной, в которой отдельный человек будет только колесиком, вращающимся в раз навсегда заданном направлении, где гений вынужден будет следовать навязанным ему правилам… Так оставьте же человеку его индивидуальность, хорошую или плохую, если не хотите сделать невозможными те прекрасные деяния, которые прославили прошлое».
Шоу назвал ее «фантазией в русской манере на английские темы». Этим он подчеркнул родство своей пьесы с пьесами любимых драматургов - Л. Толстого и А. Чехова. Война привела к крушению фабианские иллюзии Шоу. Все свои надежды писатель возлагал на либеральную интеллигенцию; ему казалось, что именно она способна удержать человечество от всех ошибок, спасти его от всех опасностей! Но война показала полную неспособность интеллигенции решать важнейшие общественные вопросы. Социалисты различных стран (в том числе и фабианцы) проголосовали за военные кредиты. Утратив свою веру в интеллигенцию, Шоу все еще не понимает, что решающей силой мировой истории стал пролетариат.