Ставший впоследствии знаменитым цикл “городских повестей” Трифонова открывается повестью “Обмен” (1969). Это произведение еще несет в себе печать достаточно канонических форм жанра повести. Конфликт отчетлив и строг, его суть - столкновение двух систем ценностей, духовных и бытовых. Его фабульное воплощение - Виктору Дмитриеву, чью мать постигла смертельная болезнь, советуют как можно быстрее произвести квартирный обмен, чтоб не потерять материну жилплощадь. С одной стороны, дело житейское, надо думать о будущем своей дочки, с другой - смертельная болезнь матери, с одной стороны - квадратные метры, прагматика быта, с Другой - трагедия неминуемого ухода того, кому ты обязан жизнью. Эту коллизию Трифонов материализует в рельефном эпическом каркасе повести. Во-первых, в ней есть четкий сюжет. Правда, этот сюжет развивается не плавно, а дискретно: сюжет “Обмена” выстраивается из цепи событий, каждое из которых представляет собою самостоятельную новеллу29. Первая, “завязочная” новелла - Лена, которая терпеть не может свою свекровь, уговаривает Виктора Дмитриева съехаться с матерью ради жилплощади. Вторая новелла - это метания Виктора Дмитриева, который мучается угрызениями совести и в то же время обдумывает варианты обмена; здесь появляется Таня - женщина, которая любит Дмитриева, готова ради него на все, она предстает одной из первых жертв его компромиссов. Третья новелла - это родословная Виктора Дмитриева. Четвертая новелла - это история противостояния двух семейных кланов: потомственных интеллигентов Дмитриевых и Лукьяновых, из породы “умеющих жить”; здесь в череде историй мелких семейных междоусобиц есть “тягомотная история” с Левкой Бубриком, старым другом еще со школьных лет, которого Лукьяновы пристраивали на работу в какой-то институт ГИНЕГА, а в итоге на это место пристроили Дмитриева. И, наконец, пятая новелла - мучительный диалог Дмитриева и его сестры Лоры о том, куда девать больную мать, тем более неуместный, что она умирает за стенкой, рядом, и здесь Ксения Федоровна почти в забытьи констатирует, что он дошел уже до полной утраты нравственных принципов:

Читать далее…

Удивляться надо не тому, что только в последней трети XX в. в русской литературе появились художественные произведения об ученых и их работе (так называемая “научная” проза), а тому, что этого не случилось раньше и куда в больших масштабах. Объяснение, впрочем, лежит на поверхности. Все, что связано с серьезными научными исследованиями, в стране было строго засекречено. Говорили иногда о результатах, сам же процесс научных поисков и то, что ему сопутствовало, оставались за семью печатями. Хотя художественную литературу, естественно, менее всего интересовала техническая сторона научных открытий и изобретений.  Современной научной художественной прозе за короткий срок удалось превзойти тот уровень, который был достигнут в недавнем прошлом отдельными сочинениями на эту тему: В. Каверин - “Открытая книга” (1946 - 1954, 1980), Д. Гранин - “Иду на грозу” (1962). Научная проза 1970 - 1990-х годов являет собой богатый в тематическом, стилевом, жанровом отношениях пласт произведений, исследующих разные аспекты бытия науки и ученых.
Читать далее…

Эта область в современной прозе тесно примыкает к исторической.  Уже говорилось, что в конце 1962 г. была опубликована повесть А. Солженицына “Один день Ивана Денисовича”. Вслед за ней появилось множество книг, объединенных трагической темой ГУЛАГа.  Мемуарно-автобиографические книги, всегда тяготевшие к историческому жанру, в рамках этой темы приобретают особенное значение. “Крутой маршрут” Е. Гинзбург, “Черные камни” А. Жигулина, “Погружение во тьму” О. Волкова написаны людьми, попавшими в жуткую сталинскую мясорубку. Оказавшись в лагерях по навету, пережив ужасающие страдания и унижения, эти авторы выплеснули на страницы книг всю боль своих измученных душ, тяжелую обиду на вопиющую несправедливость, и их произведения приобрели звучание подлинных, исторически достоверных документов. Еще долго они будут сохранять значение свидетельств, напоминающих людям, в какую нравственную бездну могут опуститься их двуногие “собратья”, измывавшиеся над узниками на всех кругах гулаговского ада. Напоминание и предостережение - таков пафос этих произведений, публикация которых была связана с большими сложностями. О. Волков, например, провел в лагерях 28 лет. Свою книгу он писал 22 года (1957- 1979), но только в 1990-м она смогла увидеть свет.
Читать далее…

Рационалистическое течение, которое сложилось в 60-80-е годы XIX века, представляло собой систему жанров, образованных взаимодействием рационалистических, нормативных жанров, созревших в эпоху классицизма, с “романизацией” как конструктивным принципом (метажанром) реалистического Направления. В результате этого взаимодействия возникли такие новые жанровые образования, как мемуарная эпопея Герцена “Былое и думы”, философские романы Достоевского, социально-фантастические циклы Салтыкова-Щедрина, роман-поучение Чернышевского “Что делать?”.
Читать далее…

Одна из характерных особенностей литературного процесса в семидесятые годы - актуализация и обновление художественной тенденции, генетически связанной с просветительской традицией - с “просветительски-рационалистическим” течением в реализме XIX века, а через него - с творческим опытом классицизма. Эта художественная тенденция была востребована временем - драматизмом духовного кризиса, который в течение семидесятых годов приобретал лавинообразный характер. Если в “деревенской прозе” реакция на социальный застой и моральную деградацию выразилась в поиске вечных - внеличных, надличных - опор духа, которые Рубцов, Белов, Распутин, Шукшин и Астафьев извлекали из многовекового опыта отношений землепашца с природой, из нравственных традиций деревенского “лада”, из трудной жизни дедов и матерей; то в тех литературных текстах 70-х годов, которые по своей поэтике и художественной стратегии тяготеют к просветительской традиции, поиск источников противостояния катастрофическим процессам в социальной действительности ведется в иной сфере - в сфере субъективной, сугубо личностной, а именно - во внутренних ресурсах человека.
Читать далее…