В предшествующие Поэмы Пушкин вводил в качестве непременного атрибута национальные песни. Но «черкесская песня» «Кавказского пленника», построенная в типично романсной форме, едва ли имеет какой-либо фольклорный источник. «Татарская песня» в честь Заремы, которую поют в «Бахчисарайском фонтане» молодые невольницы Гирея, также порождена только обязательным для романтиков стремлением к «местному колориту» и мало связана с содержанием поэмы. Совсем иную функцию несет песня Земфиры, в основе которой лежит народная цыганская хора (плясовая хороводная песня). Песня Земфиры органично включена в поэму. Ее поет сама героиня, и она имеет непосредственное отношение ко всему содержанию «Цыган». Замечательно, что Пушкин как величайший художник и помещает ее в самый центр произведения. Но фольклорное в «Цыганах» не ограничивается только песней Земфиры.
Проза, поэзия и лирика. А. С. Пушкин
Образ Алеко породили такой живой и сочувственный отклик у К. Ф. Рылеева и других декабристов. Но вместе с тем уже в конце третьей главки намечается трагическая антиномия в характере Алеко, которая и ляжет в основу всей поэмы. Рвущийся из «оков просвещенья», из «неволи душных городов», пламенный и решительный вольнолюбец, не признающий власти «судьбы», идущий ей наперекор, Алеко оказывается «послушным» рабом и мучеником «страстей»: «Но боже! как играли страсти его послушною душой!»
С точки зрения сюжета и «главного лица» поэма «Цыганы» (1824) - как бы вариация «Кавказского пленника». Подобно Пленнику, Алеко в поисках свободы бросает свою «отчизну», цивилизованную жизнь, уходит в степи Молдавии, присоединяется к кочующим цыганам. Способ обрисовки характеров героев выдержан в духе поэтики «романтического стихотворения»: как и жизнь Пленника, жизнь Алеко до появления его в поэме рисуется в самых общих, нарочито отвлеченных, загадочно-неясных чертах. Покров многозначительной недосказанности, тайны набрасывается в конце поэмы и на дальнейшую судьбу Алеко: он приходит из степной «мглы», в течение действия поэмы находится в полосе света и снова теряется в неведомой таинственной мгле:
Посылая А. Бестужеву для его альманаха уцелевший отрывок своей «разбойничьей» поэмы, Пушкин весьма выразительно замечал: «…если отечественные звуки: харчевня, кнут, острог - не испугают нежных ушей читательниц «Полярной звезды», то напечатай его». Подобных «отечественных звуков» в «Братьях разбойниках» не так уж много, но они накладывают отпечаток на стиль поэмы и потому их принципиально-новаторское значение очень велико. С «Братьев разбойников» начинается интенсивный процесс выработки Пушкиным своего поэтического языка, использующего все богатство языка «отечественного» и вместе с тем устанавливающего его общенациональную норму. Именно потому Пушкин замечал о «Братьях разбойниках»: «Как слог я ничего лучше не написал».
Ярким их выражением является стихотворение «Демон» (1823), рисующее красноречивый образ «злобного гения», который, по словам поэта, стал «тайно навещать» его в эту пору, который не верил ни в любовь, ни в свободу, презирал вдохновение, звал прекрасное мечтой и на все взирал с язвительной насмешкой. Горькое разочарование, неверие в возможность торжества свободы звучат и в «притче» о сеятеле («Свободы сеятель пустынный…», 1823). Из этого стихотворения понятно, что поэт вначале склонен был видеть причину неудач и крушения революционных стремлений в пассивности, долготерпении и покорности самих «народов». Романтический культ героя-одиночки, «мужа судеб», противопоставляемого «покорным рабам», звучит в ряде стихотворений Пушкина этой поры (начало трагедии о Вадиме, набросок стихотворения о Наполеоне «Зачем ты послан был, и кто тебя послал?..», 1824).
О революционных настроениях Пушкина в эту пору красноречиво свидетельствуют записи из дневника кишиневского сослуживца поэта, князя П. И. Долгорукова. Так, 27 мая 1822 г. Долгоруков записал следующий весьма характерный и выразительный «силлогизм» Пушкина. Рассуждая у своего кишиневского начальника, генерала Инзова, в присутствии, по-видимому, достаточно многочисленного общества, обычно собиравшегося к столу наместника, «о тогдашних политических переворотах в Европе», Пушкин сказал: «Прежде народы восставали один против другого, теперь король неаполитанский воюет с народом, прусской воюет с народом, гишпанской тоже; нетрудно расчесть, чья сторона возьмет верх». Долгоруков добавляет, что после этих слов наступило «глубокое молчание, продолжавшееся несколько минут», а затем Инзов поспешил «повернуть» разговор «на другие предметы». Реакция присутствующих на заявление Пушкина вполне естественна.
Годы южной ссылки - поездка на Кавказ и в Крым, пребывание в Кишиневе (1820-1823) и Одессе (1823-1824) сыграли важную роль в идейно-творческом развитии Пушкина. «Южный» период - период расцвета пушкинского романтизма - был и периодом его стремительного интеллектуального роста, временем упорного труда, раздумий, настойчивых стремлений преодолеть недостатки «проклятого своего воспитания». В этом отношении удаленность от шумной петербургской жизни, светской рассеянности и суеты, относительное уединение явно помогли поэту и были замечательно им использованы: