Восприятие мира как чреватого бедами хаоса определило тональность произведений выдающегося драматурга и новеллиста Генриха фон Клейста (1776-1811). Клейст происходил из старинной прусской дворянской семьи, традиции которой предписывали ему офицерскую карьеру. Он обучался в кадетском корпусе, участвовал в неудачном походе  феодально-монархической   коалиции   против  революционной Франции (1793), но вскоре расстался с чуждой его склонностям военной службой, чтобы заняться наукой и поэзией. Взгляды Клейста формировались вначале под воздействием просветительских идей: он мечтал о гармонии всеобщей и личной, верил, что ее можно достичь, поднимаясь к ней, как по лестнице, ступенька за ступенькой. Знакомство с философией Канта разрушило это наивное представление. Кант признавал, что явления внешнего мира вызывают в человеке ощущения, но считал, что проникнуть в сущность вещей человек не может.
Читать далее…

Вернемся еще раз к поэтике завершения стихотворного романа. Уже достаточно много писалось о завершенности «Онегина» в форме неоконченности. Отмечена также роль прозаических фрагментов при окончании пушкинского романа («Примечания», «Отрывки из путешествия Онегина»). Нечто подобное видим и при окончании «Свежего преданья», которое, вопреки сложившемуся мнению, вполне можно считать завершенным произведением. Изложив конспективной прозой целых четырнадцать глав стихотворного романа на нескольких страницах, Полонский как бы угадал, что стихотворный роман строится мимо фабульной занимательности. Интенсивный прозаический текст выступил в функции графического эквивалента экстенсивного стихотворного текста и тем самым спас роман Полонского именно как стихотворный. В противном случае стихи имели бы вид вялой прозы, как то случилось с романом в стихах Н. Панова «Владимир Волгин» (1900).
Читать далее…

Соприкосновения «Онегина» и «Горя от ума» нет нужды напоминать. Вслед за пушкинским романом «Свежее преданье» имитирует размытость границы между романом и жизнью. Здесь у Полонского есть собственный источник - мемуарная основа романа. Как знакомые Камкова только в первой главе упоминаются Белинский, Станкевич, Самарин. В других главах возникают еще Аксаков и Тургенев, а баронессу посетил однажды

Читать далее…

В этой публикации будет намечена магистраль романа в стихах как жанра, проходящая от «Евгения Онегина» через две главные точки: «Свежее преданье» Я.П. Полонского и «Возмездие» А.А. Блока. Разумеется, эту схему легко заполнить, достаточно назвать до Полонского «Евгения Вельского» М. Вознесенского (?), «Сашку» М. Лермонтова, «Двойную жизнь» К. Павловой, «Олимпия Радина» Ап. Григорьева и после него «Поэтессу» К. Фофанова, «Владимира Волгина» Н. Панова и многие другие. То обстоятельство, что здесь названы весьма не равноценные в поэтическом смысле произведения, малоизвестные, а кроме того, привычно относящиеся к жанру поэмы, не должно смущать: история литературы - это не перечисление высочайших вершин, и роман в стихах, в конце концов, - модификация поэмы.
Читать далее…

Няня Татьяны не переступает пределов старины, что естественно для крепостной крестьянки и оценивается положительно, хотя в целом почти нейтрально. Зато в случае с Зарецким оценка старины резко колеблется. Под видом иронической похвалы перед нами, несомненно, разоблачительное порицание. “Растянуть… в строгих правилах искусства” означает прежде всего педантическое стремление блюсти правила дуэльного кодекса, который, впрочем, никогда не был канонизирован в России. Но “растянуть… по всем преданьям старины” может означать по прямому смыслу слов вздергивание человека на дыбу. Сквозь “здравый толк” и “отменную точность” Зарецкого на мгновение возникает лицо средневекового палача - и это тоже старина! Зарецкий несет вместе с Онегиным равную долю в дуэльном убийстве. “Дуэльный классик”, он дважды уклонился от мирных переговоров, которые был обязан вести: сначала, видимо, из жестокого любопытства поставить на барьер молодых людей, а потом - будучи оскорблен отсутствием достойного секунданта.
Читать далее…