До чего же красиво и весело было в нашем огороде! Вот как выйти из сеней и посмотри вокруг - совершенно все зеленое и буйное. А сад было как зацветет весной! А что делалось в начале лета - огурцы цветут, тыквы цветут, картофель цветет. Цветет малина, смородина, табак, фасоль. А подсолнух, а мака, свекла, лебеда, укроп, морковь! Чего только не насадит наша неугомонная мать.
Эпиграфы, планы для заданий по литературе
Погуляв вокруг пчел и накушавшись огуречных бутонов, натолкнулся я на морковь. Более всего почему-то любил я морковь. Она росла у нас ровными кудрявыми строками везде между огурцов. Я оглянулся, не смотрит ли кто. Никто не видел. Вокруг только дремучий табак, мак и кукурузные тополя и подсолнухи. Чистое полуденное небо, и тихо-тихо, словно все заснуло. Одни только пчелы гудят и где-то из-за табака, от погреба, доносился дедов рык. Здесь мы с Пиратом и ринулись к моркови. Вырываю одну - мала. Ботва большая, а сама морковка мелкая, белая и вовсе не сладкая. Я за вторую - еще более тонкая. Третью - тонкая. А моркови захотелось, аж дрожу весь! Перебрал я целый ряд, но так и не нашел ни одной. Оглянулся - что делать? Тогда я посадил всю морковь назад: пусть, думаю, дорастает, - а сам направился дальше искать вкусную.
Много было разных грехов и много кар, но никто их почему-то как будто и не боялся. Сначала я просто ужасался этой картины, а затем медленно привык, как солдат на войне привыкает к грому пушек. В нашей семье почти все были грешны: достатки небольшие, сердца горячи, работы и всякого неустройства тьма, а здесь еще и фамильная приверженность к острому слову, потому хотя и думали иногда о рае, все-таки больше надеялись на ад внизу картины. Здесь уже все имели свои места.
Улица была пуста. Все взрослые работали в поле. Только около магазина, на крыльце, как раз против колодезного журавля, сидел в черном сюртуке лавочник Масий, очень похожий на ласточку. Но перед Масием я не хотел снимать дедову шапку. Дед говорил, что у Масия не было души, а только сама пара, потому он и обмишуливал всех, кто только к нему не заходил. За это бог справедливо наказал его, повелев ворам своим обворовать его лавочку карбованцев, говорили, на десять, после чего жена и дети его долго верещали и плакали, и сам он громко кричал от бедности и накликал на всех холеру. Наш отец хотя и смеялся над Масием, однако жалел и в плохой час всегда помогал ему и ни разу не зацепил, даже нетрезвый.
Картины плывут, несутся воды Дунаем, Десной, весенняя вода на Десне, Дунае. Тучи по небу плывут прихотливо и свободно и, плывя в пространствах голубых, совершают битвы и соревнования в таком числе, что когда бы одну тысячную судьбу суждено было укротить и поставить в ясный книжный или картинный ряд, недаром жил бы я в мире и отягчал начальников и соглядатаев своих недаром.
В исполнение вечного закона жизни, склонив седую голову, шапку сняв и освящая мысли молчанием возвращаю я прибит печалью своей к нему, пусть сам продиктует мне свое завещание. Вот он стоит передо мной далеко на киевских горах. Прекрасное лицо его посиневло от немецких побоев. Руки и ноги вспухли, и тоска залила ему глаза слезами, и голос уже вычитает в последний раз навеки. И я едва слышу то далекое его: «Детишки мои, соловейки…»
Жили мы в определенной гармонии с силами природы. Зимой мерзли, летом жарились на солнце, осенью месили грязь, а весной нас заливало водой, и кто этого не знает, не знает ту радость и полноту жизни. Весна плыла к нам из Десны. Тогда никто не слышал о превращении природу, и вода тогда текла куда и как попало. Временами Десна разливалась так пышно, что в воде потопали не только леса и сенокосы. Целые села тогда потопали, зовя себе спасения. И здесь начиналась наша слава.