Три старых крупных мастера литературы реализма Валентин Катаев, Луи Арагон, Анна Зегерс, переступив порог 70-летия, стали экспериментировать и писать в совершенно новой манере. Можно ли считать это личным грехом старых писателей или есть в этом закономерность? Никто не сомневается в жизнеспособности реализма. Но реализм XX века — это не барон фон Гринвальдус, который сидит на камне в течение всего бурного революционного века! Реализм в мировой литературе XX века поднялся на новую ступень социальной активности. В какие новые формы облекается эта активность? Здесь есть над чем подумать и есть что исследовать.
Контрольные задания для седьмого класса
Симптоматично, что многие зарубежные литературоведы и критики как-то прошли мимо этих героев Юрия Казакова. Свое внимание они сосредоточили преимущественно на очерке «Нестор и Кир». В нем изображены кулак по натуре, которому власть не позволила развернуться во всю силу его действительного существа, и полоумный сын его Кир — «дитя природы». Зарубежные критики восхищались тем, что Нестор не растерял человечности, а Кир отличается поразительной цельностью. Но ведь Нестор не растерял человечности как раз потому, что власть воспрепятствовала этому.
«Северный дневник» зачинался в 1960 году как разновидность путевого очерка, с самого начала, однако, создаваемого по законам художественного творчества. Па вопрос, можно ли считать, что в большинстве «герои «Северного дневника» — это реальные люди», писатель в цитированной уже беседе ответил: «Нет, как правило, они «придуманные». То есть встречались мне, конечно, чем-то похожие типы — взял одного, другого, третьего и слепил в уме…»
О чем эта книга, в окончательной редакции состоящая из девяти художественно далеко не равноценных очерков («Северный дневник», «Нестор и Кир», «На Мурманской банке», «Какие же мы посторонние?», «Долгие крики», «Отход», «Белуха», «Белые ночи», «О мужестве писателя»)? О людях, живущих на полторы тысячи миль севернее Мезени, Пинеги и всего региона, изображенного в рассказах, повестях и романах Федора Абрамова.
Характеризуя реальное место героя в общественной жизни, его отношение к действительности, писатель широко пользуется приемом внутренних сопоставлений, который становится организующим началом и в построении самого предложения, в отборе его лексического состава. «Если бы соразмерно его рвению давали ему награды, он, к изумлению своему, может быть, даже попал бы в статские советники; но выслужил он, как выражались остряки, его товарищи, пряжку в петлицу да нажил геморрой в поясницу».
В своих отношениях с «низшими», в своей общественной практике «значительное лицо» выражает господствующие «нормы»; его личные качества не играют при этом сколько-нибудь существенной роли. «Он был в душе добрый человек, хорош с товарищами, услужлив…», «но как только случалось ему быть в обществе, где были люди хоть одним чином пониже его, там он был просто хоть из рук вон».
Мелкий чиновник Акакий Акакиевич живет в атмосфере отчаянной борьбы за существование, в атмосфере острых волнений и забот, которые властно врываются и в изолированную сферу его интересов. Своим непрестанным трудом Акакий Акакиевич не в состоянии обеспечить даже сведенные к минимуму потребности. Башмачкин принадлежит к числу тех людей, которые лишены всякой защиты. Там, где господствует поклонение сильным и знатным, Башмачкин не существует как личность. В том кругу людей, с которыми Акакий Акакиевич связан своей трудовой деятельностью, он встречает отношение либо холодно-равнодушное, либо насмешливо-оскорбительное.