Нельзя не обойти вниманием такое исключительно важное событие в жизни Брюсова, как сближение его с армянской культурой и ее деятелями, относящееся к 1915-1916 годам. По предложению Московского Армянского комитета Брюсов взял на себя и выполнил работу по переводу и редактированию переводов армянских поэтов. «…Я хочу подчеркнуть, - писал он в предисловии к сборнику этих переводов, - тот живой и глубокий интерес, какой возбудило во мне изучение Армении. Конечно, никакие обязательства перед издателем никакие внешние соображения не могли бы заставить меня, - или кого другого, - совершить весь этот труд, прочесть все эти книги, столько учиться и так углубиться в дело! Побудить к этому могло лишь одно: то, что в изучении Армении я нашел неиссякаемый источник высших, духовных радостей, что, как историк, как человек науки, я увидел в истории Армении - целый, самобытный мир, в котором тысячи интереснейших, сложных вопросов будили научное любопытство, а как поэт, как художник, я увидел в поэзии Армении - такой же самобытный мир красоты, новую, раньше неизвестную мне, вселенную, в которой блистали и светились высокие создания подлинного художественного творчества».
Русская литература
Стихи Брюсова 1914-1917 годов о войне собраны в трех отделах «Семи цветов радуги» и в одном из отделов «Девятой Камены». По духу и стилю они сравнительно мало отличаются от журнальной патриотической лирики того времени. На фоне брюсовской поэзии они не представляют собой принципиально нового явления. Хотя к 1914-1915 годам Брюсов во многом отошел от своего метода героизации действительности, в его патриотических стихах этот метод продолжает применяться. Наряду с конкретно-описательным изображением войны с помощью детализированных батальных образов- вплоть до зарядных ящиков, походных кухонь, стреноженных коней у казачьего становья, траншей, взрывов шрапнели и т. п. - Брюсов в тех же стихах прибегает к обычной для него культово-мистериальной символике.
Наряду с декадентским индивидуализмом молодого Брюсова общей, объединяющей основой его лирики того времени является, как уже упоминалось, ее урбанистический характер. Лирический субъект Брюсова полон тривиальными и пряными впечатлениями городского быта, соблазнен его соблазнами. Природа заслонена от него городскими образами, и он, вопреки общепринятым литературным традициям, бурно от нее отмежевывается:
В процессе самоопределения поэзии Брюсова и его эстетических взглядов очень важным оказалось воздействие на него творчества Эдгара По, отчасти парнасцев, Бодлера и особенно французских символистов, в первую очередь Верлена, а также, в меньшей мере, Малларме. Именно они во многом подсказали Брюсову лирические темы и формы, в которых он мог закрепить то новое, что увидел в себе и в окружающем. Вместе с тем заметно повлияли на Брюсова и его русские современники, представители «нового искусства» - Сологуб, Гиппиус, Мережковский, самый младший и самый близкий к методам новейшей французской поэзии Ал. Добролюбов, Коневской и, более других, восторженно воспринятый Брюсовым Бальмонт.
В его дневниках 90-х годов поражает обилие противопоставлений, наметок на будущее и стоящее за этим чувство обязанности перед собой, какого-то высшего императива, о котором позже Брюсов говорил в одном из лучших своих стихотворений «В ответ» (1902), превращая это чувство в поэтический миф:
Брюсов родился в зажиточной купеческой семье. Отец Валерия Брюсова, Яков Кузьмич, в зрелые годы отошел от торговых дел и жил на проценты. Это был человек, не сумевший найти свое место в жизни, но стремившийся к знанию, демократически настроенный, атеист, поклон-пик Писарева и Дарвина. В соответствии с убеждениями отца было поставлено и воспитание будущего поэта. Юному Брюсову прививалось независимое отношение к авторитетам и догмам, трезвые, рационалистические взгляды на жизнь и интерес к естественным наукам.
Репутация молодого Брюсова как поэта и литератора далеко не соответствовала отношению к нему читательских и литературных кругов в период его зрелости. В 1907-1908 годах Брюсов был признан едва ли не самым крупным из живущих в то время русских поэтов. Совсем по-иному оценивали его раннюю литературную деятельность современники. Читатели, журналисты и репортеры 90-х годов видели в Брюсове дерзкого нарушителя освященных традицией приличий, создателя непонятных, сумасшедших стихов, страдающего манией величия. «Если все это не чья-нибудь добродушная шутка,- писал один из критиков по поводу стихов Брюсова и его друга, поэта Миропольского, - если г.г. Брюсов и Миро-польский не вымышленные, а действительно существующие в Белокаменной лица, - то им дальше парижского Бедлама или петербургской больницы св. Николая идти некуда».