Сторонец-Путилов - село давней гуцульской славы. Здесь подавали свои кличи повстанцы, а легенды повествуют о Довбуше, пещерах и тропах, которыми ходил. Разбросанное по взгорьям и в долине Путиловке, село вобрало в себя отдельные подсела - Сергий, Тороки, Киселицы. Сторонец стал заметным в Русско-Кимполунзской округе, границы которой достигают аж Белого Черемоша.
Русская литература
О чем эта книга, в окончательной редакции состоящая из девяти художественно далеко не равноценных очерков («Северный дневник», «Нестор и Кир», «На Мурманской банке», «Какие же мы посторонние?», «Долгие крики», «Отход», «Белуха», «Белые ночи», «О мужестве писателя»)? О людях, живущих на полторы тысячи миль севернее Мезени, Пинеги и всего региона, изображенного в рассказах, повестях и романах Федора Абрамова.
Это трактуется Белым на почве национально русской идее. И в последнем абзаце «Трагедии творчества»: «Не Петербург, не Москва - Россия; Россия и не Скотопригоньевск, не городок Передонова, Россия - не городок Окуров. Россия - это Астапово, окруженное пространствами; и эти пространства - не лихие пространства: это ясные, как день Божий, лучезарные поляны».
При этом описательный пейзаж переводится в повествовательный, в своего рода «пейзажный сюжет»! Образность, строящая этот сюжет, сложна, многозначна и, конечно, не может быть полностью определена столкновением «света и тьмы», но в конечном счете - в своем драматическом аспекте - определяется именно так, как борьба Ормузда и Аримана, о которой уже упоминалось. Крайними смысловыми точками, духовными полюсами и средоточиями этого «действа» являются в пейзаже «Петербурга» два возникающих в небе образа: «фосфорическое пятно» и «легчайшие пламени».
Стилистика названий, которыми обозначал Белый главы «Петербурга», имеет именно такой характер. Это длинные названия явно и демонстративно стилизованные под старину, иронические, резко выделяющиеся на фоне художественной прозы XIX и XX веков. Об эстетическом назначении этих названий у Белого мы можем судить лишь предположительно. Можно думать, что, расставляя эти игровые названия, Белый стремился к тому, чтобы в какой-то мере противопоставить в своем романе избытку темных хаотически-злых стихий сферу старинной шутки, долю нейтрализующей или преобразующей их забавы.
В «страшном» открываются, таким образом, какие-то частицы «нестрашного», даже «доброго». Это - особый вид морально-эстетического облегчения, разрешения, вносящий в музыкальный катарсис романа дыхание «доброй музыки», - своеобразный оттенок, характерный именно для Белого и чуждый творчеству многих его современников - Брюсова, Сологуба, Блока. Стоит отметить, что это изобилие уменьшительных и ласкательных образований в полигенетическом романе Белого - явление, близкое русской народной поэтике, закрепленное в народных песнях, былинах или, скажем, в таких произведениях, как поэма «Кому на Руси жить хорошо» (дороженька, ребятушки, полянушка и т. д.). Если язык сам по себе этичен, то факты языка, подобные указанным, «этичны» тем более. В этом парадоксальном совпадении поэтики Белого и элементов портики фольклора, в целом более чем далекого от романа, особенно поражает то, что Белый насаждал свои уменьшительные в тексте «Петербурга» без прикрепления их к его стилизованным зонам,
Ритмообразующая мелодическая поэтика «Петербурга» отражается, в частности, и на его пунктуации. Лирические волны в этом романе тяготеют к плавному и длительному движению и сопротивляются резким остановкам. Такие остановки, отчетливые паузы между фраз, как известно, выражаются точками; ослабленные, сокращенные паузы - точкой с запятой. Этой градацией легко объяснить характернейшее явление в употреблении Белым знаков препинания: поражающее читателя уменьшение количества точек и редкое в литературе обилие точек с запятой, а также двоеточий - знака, который логически связывает разделенные на части фразы.