Ипполит Федорович Богданович вошел в историю русской литературы как автор «Душеньки» (1783), которая узаконила еще один вариант русской поэмы: волшебно-сказочный. Дальнейшее развитие этого жанра выражалось в замене античного содержания образами, почерпнутыми из национального русского фольклора. «Душенька» стоит на периферии русского классицизма, с которым она связана античным сюжетом и некоторой назидательностью повествования.
Образцы школьных работ для двенадцатого класса
Прообразом будущего выступают и личные отношения «новых людей», разрешающих конфликты на основе гуманной теории «расчета выгод» (новая мораль оттенена традиционностью сюжетного мотива любовного треугольника: Вера Павловна - Лопухов - Кирсанов), и их трудовая деятельность (организация швейных мастерских, учеба Веры Павловны на врача и др.). Эти подробно освещенные сферы жизни «новых людей» соотнесены с потаенным, «эзоповым» сюжетом, главным героем которого выступает профессиональный революционер Рахметов. Но он не одинок: упоминается о «восьми образцах этой породы», несомненно участие в нелегальной борьбе Лопухова - Бьюмонта после его ухода «со сцены», мужа «дамы в трауре» и др.
В разностороннем наследии Чернышевского важное место занимают работы по эстетике, литературная критика, художественное творчество. Во всех этих областях он выступил новатором, возбуждающим по сей день споры. К Чернышевскому применимы его собственные слова о Гоголе как писателе из числа тех, « любовь к которым требует одинакового с ними настроения души, потому что их деятельность есть служение определенному направлению нравственных стремлений».
Часто обстоятельства жизни персонажа, узнаваемые в ходе повествования значительно позднее и внешне безотносительно к тем сценам, о которых раньше шла речь, дают важнейший материал для психологического анализа. Ретроспективное объяснение ожесточенности Грушеньки, ее «надрыва», всего ее инфернального поведения возникает лишь в третьей части романа (глава «Луковка»), где она рассказывает Алеше о своем обидчике, о пятилетних муках поруганной любви и ревности. Письмо, полученное месяц назад, до крайности обострило прежние воспоминания, возбудив тревоги и надежды. Весь месяц, как видно теперь, находилась она в смятенном состоянии духа, тогда же посетила и Катерину Ивановну («Обе вместе»).
В процессе работы над «Бесами» Достоевский сделал характерную запись о совмещении разных аспектов повествования в его «Хронике» и о внутренней оправданности такой системы. Единственный критерий художественной истины верность, в том числе и психологическая всего изображаемого: «Я сидел у Грановского третьим и слушал его азартный разговор с Шатовым. Вообще, если я описываю разговоры даже сам-друг - не обращайте внимания: или я имею твердые данные, или, пожалуй, сочиняю сам - но знайте, что всё верно». Дается даже примерный вариант той формы, в какой будут вводиться «сочиненные» эпизоды: «Там, где говорит о заседаниях, делает, как Хроникер, примечание: может быть, у них и еще были заседания - и, конечно, были - я не знаю, но дело наверно происходило так…». И далее; «Я там их дело не знаю в Швейцарии, но сущность направления, философии, смысл действий определены у меня верно: за это ручаюсь» (там же).
Очень важная, новаторская особенность повествования в «Идиоте» связана с появлением второго повествователя, некоего рассказчика-очевидца или собирателя слухов, который в любой момент может заменить автора и так же неожиданно уступить ему место, по мере художественной необходимости. Свобода перемещения повествователя из «зоны» пвтора в «зону» рассказчика безгранична. Изменения часто связаны с сюжетными или психологическими задачами (последнее интересует нас особенно). Отделить «автора» от «рассказчика» в иных случаях оказывается нелегко.
Достоевскому образ Раскольникова не дался сразу, не удавалось ему сразу найти центр тяжести, который сумел бы удержать в единстве и некотором, пусть непостоянном, равновесии противоборствующие друг другу мысли и настроения, обуревавшие его героя. А ему необходимо было уничтожить неопределенность идеи Раскольникова и поставить ее «на настоящую точку». В творческом тигле писателя герой, или Лицо, как выражался Достоевский, превратился из комбинаций сторон в единое синтетическое целое, в органическое художественное создание, поднятое на небывалую высоту.