На страницах «Выбранных мест…» в целом ряде глав («Нужно проездиться по России», «Что такое губернаторша?», «Русской помещик», «Сельской суд и расправа», «Страхи и ужасы России», «Занимающему важное место» и др.) Гоголь излагает свою утопическую концепцию построения русского общества. Основные контуры этой концепции сжато очерчены в его ответном (неотправленном) письме Белинскому. Приводим эти строки: «Будем отправлять по совести свое ремесло. Тогда все будет хорошо и состоянье общества поправится само собою. В этом много значит государь. Ему дана должность, которая важна и превыше всех? С государя у нас все берут пример. Стоит только ему, не коверкая ничего [править?] хорошо, так и всё пойдет само собою. Почему знать, может быть, придет ему мысль жить в остальное время от дел скромно, в уединении, вдали от развращающего двора, [от] всего этого накопленья. И все соберется само собою просто. …Владельцы разъедутся по поместьям, станут заниматься делом. Чиновники увидят, что не нужно жить богато, перестанут красть. А честолюбец, увидя, что важные места не награждают ни деньгами, ни богатым жалованьем, оставит службу».
Образцы школьных работ для двенадцатого класса
Фабула «Горячего сердца», как и в сатирических комедиях, сложная, включающая авантюрные элементы (то, что к конструктивной разработке пьесы можно предъявить некоторые претензии – вопрос особый, не меняющий характера фабулы).
Сюжетное «действие» образа Гаврилы совершенно противоположно этому пути. Его «плачевные слова», о которых с таким снисходительным презрением говорит Вася Шустрый, исполненный «геройского духа» в объяснениях с девицами, – это слова сострадания к горькой доле женщины («нет такого ничтожного, последнего мужичонка, который бы не считал бабу ниже себя»), и его мечта хотя бы свою избранницу избавить от такой доли. В первом и втором действии на Гаврилу, как и полагается в сказке, щедро сыплются колотушки, насмешки, обиды и поучения. Он предстает добрым человеком, но простаком и неудачником, как будто бы лишенным всякого «геройства». И кажется, что не ему завоевать горячее сердце героини. Надо отметить, что комментаторы пьесы часто проявляют излишнюю доверчивость к самокритичным словам Гаврилы в финале («Так-с, я не полный человек… я ни ходить прямо, ни в глаза это людям смотреть, – ничего не могу».
Многие образцы поэтической продукции «Цеха поэтов» представляли собой почти центоны, составленные из строк участников содружества. Чтобы убедиться в этом, разберем здесь две начальные строфы стихотворения «Свершение» (1913), написанного членом «Цеха» Граалем-Арельским (псевдоним Стефана Петрова):
«Цех» кардинально повлиял на формирование эстетического вкуса посещавших его поэтов. Когда тот же Мандельштам ретроспективно объявлял литературной школой акмеизм, то под акмеизмом он, без сомнения, подразумевал именно «Цех поэтов»: «…акмеизм мировоззрением не занимался: он принес с собой ряд новых вкусовых ощущений, гораздо более ценных, чем идея. Литературные школы живут не идеями, а вкусами». Мандельштаму вторила Ахматова. «Первый Цех. В этом объединении поэтов А. Ахматова состояла несколько лет и выработала там точный вкус — так же, как и Мандельштам», — записывал М. Будыко со слов самой поэтессы.
Пожалуй, ни одно литературное направление, из объявивших о себе в громком XX столетии, не провоцировало читателей и исследователей на такое количество недоуменных вопросов, как акмеизм. Почему теория акмеистов была столь беспомощно и неуклюже сформулированной? Как эта беспомощная теория соотносится с замечательными произведениями поэтов-акмеистов? Кто из числа стихотворцев, группировавшихся вокруг Николая Гумилева и Сергея Городецкого, был настоящим, подлинным акмеистом, а кто — случайным попутчиком? И, наконец, — самый главный вопрос, тесно связанный со всеми предыдущими: стоит ли всерьез говорить об акмеизме как о поэтической школе или, может быть, правильнее считать его нежизнеспособным « тепличным растением, выращенным под стеклянным колпаком литературного кружка», «выдумкой» (В. Я. Брюсов)2, не помогающей, а, напротив,— мешающей нам читать и понимать стихи Мандельштама, Ахматовой, Гумилева?
Мифологический текст отличается от литературного произведения не столько своим содержанием, сколько своим отношением к миру. Литературный текст имеет начало и конец, у него есть автор и читатель; то, что он описывает, может быть правдой, но может и содержать различные формы вымысла, причем предполагается, что читатель в принципе отличает правду от вымысла. На сознательном сбивании читателя с толку основываются литературные мистификации, в которых автор пытается выдать вымысел за реальность. Миф же не имеет ни начала, ни конца, он принципиально открыт, и в него могут включаться все новые элементы. Миф не знает разграничения автора и читателя; его не создают и не читают — его творят, им живут. Миф разыгрывается в ритуале, и каждый участник ритуала — творит миф. Про миф нельзя сказать, правда это или выдумка, так как миф строится по особой логике, в которой не действует закон противоречия.