Стилистика названий, которыми обозначал Белый главы «Петербурга», имеет именно такой характер. Это длинные названия явно и демонстративно стилизованные под старину, иронические, резко выделяющиеся на фоне художественной прозы XIX и XX веков. Об эстетическом назначении этих названий у Белого мы можем судить лишь предположительно. Можно думать, что, расставляя эти игровые названия, Белый стремился к тому, чтобы в какой-то мере противопоставить в своем романе избытку темных хаотически-злых стихий сферу старинной шутки, долю нейтрализующей или преобразующей их забавы.
Образцы школьных работ для двенадцатого класса
В «страшном» открываются, таким образом, какие-то частицы «нестрашного», даже «доброго». Это - особый вид морально-эстетического облегчения, разрешения, вносящий в музыкальный катарсис романа дыхание «доброй музыки», - своеобразный оттенок, характерный именно для Белого и чуждый творчеству многих его современников - Брюсова, Сологуба, Блока. Стоит отметить, что это изобилие уменьшительных и ласкательных образований в полигенетическом романе Белого - явление, близкое русской народной поэтике, закрепленное в народных песнях, былинах или, скажем, в таких произведениях, как поэма «Кому на Руси жить хорошо» (дороженька, ребятушки, полянушка и т. д.). Если язык сам по себе этичен, то факты языка, подобные указанным, «этичны» тем более. В этом парадоксальном совпадении поэтики Белого и элементов портики фольклора, в целом более чем далекого от романа, особенно поражает то, что Белый насаждал свои уменьшительные в тексте «Петербурга» без прикрепления их к его стилизованным зонам,
Ритмообразующая мелодическая поэтика «Петербурга» отражается, в частности, и на его пунктуации. Лирические волны в этом романе тяготеют к плавному и длительному движению и сопротивляются резким остановкам. Такие остановки, отчетливые паузы между фраз, как известно, выражаются точками; ослабленные, сокращенные паузы - точкой с запятой. Этой градацией легко объяснить характернейшее явление в употреблении Белым знаков препинания: поражающее читателя уменьшение количества точек и редкое в литературе обилие точек с запятой, а также двоеточий - знака, который логически связывает разделенные на части фразы.
Дробление литературы на группы решительно не привлекало Брюсова. Более того, он видел в падении групповых барьеров и в слиянии литературы в общем русле одну из предпосылок ее успешного творческого роста. «Разные течения нашей литературы, - пророчески писал Брюсов, - в близком будущем должны слиться в одном широком потоке…» Как в этом, так и в некоторых других высказываниях, касающихся определения характера и задач русской литературы, Брюсов приблизился к тем принципам, которые действительно легли в основу ее дальнейшего развития и соответствовали плану ее организации в единый союз писателей.
Процесс идейно-политического расслоения интеллигенции, значительно усилившийся под влиянием событий 1905-1906 годов, в период Октябрьской революции приобрел бурный и острый характер. Часть интеллигенции, наиболее прочно связанная со старым миром, примкнула к активным или пассивным врагам революционного народа. Другая ее часть не находила в себе сил, чтобы сделать выбор, и колебалась между двумя станами. Но среди старой русской интеллигенции существовала и такая группа, которая сразу же после Октября соединила свою судьбу с судьбой победившей революции. «Как и всякий другой класс современного общества, - писал об этих закономерностях Ленин, - пролетариат не только вырабатывает свою собственную интеллигенцию, но он берет также сторонников из числа всех и всяких образованных людей».
Стихи Брюсова 1914-1917 годов о войне собраны в трех отделах «Семи цветов радуги» и в одном из отделов «Девятой Камены». По духу и стилю они сравнительно мало отличаются от журнальной патриотической лирики того времени. На фоне брюсовской поэзии они не представляют собой принципиально нового явления. Хотя к 1914-1915 годам Брюсов во многом отошел от своего метода героизации действительности, в его патриотических стихах этот метод продолжает применяться. Наряду с конкретно-описательным изображением войны с помощью детализированных батальных образов- вплоть до зарядных ящиков, походных кухонь, стреноженных коней у казачьего становья, траншей, взрывов шрапнели и т. п. - Брюсов в тех же стихах прибегает к обычной для него культово-мистериальной символике.
Будущий автор повести «Батальоны просят огня», демобилизованный из армии после второго ранения двадцатилетний лейтенант Бондарев, никак не предполагал, что станет профессиональным литератором. Полусерьезно-полушутя, он говорил, что ему непреодолимо хотелось быть шофером. Потому, возможно, что, прослужив всю войну в артиллерии на конной тяге, он страстно завидовал «всяческим колесам». И, как только представился шанс, поступил на шоферские курсы.