Очень трудно человеку жить с сознанием, что вся рота шагает не в ногу и один только он, злополучный прапорщик, знает истину. Особенно если “рота” эта – весь многомиллионный народ. Остаться вне народа всегда было для него страшней, чем остаться вне истины. Вот почему этот жупел – “враг народа” – действовал на душу русского интеллигента так безошибочно и так страшно. Хуже всего было то, что и народ поверил в эту формулу, принял и бессознательно её узаконил. Настоящее было фундаментом, на котором возводилось прекрасное завтра. Ощутить себя чужим сталинскому настоящему значило вычеркнуть себя не только из жизни, но и из памяти потомства. Вот почему Мандельштам не выдержал. Из последних сил пытается убедить себя в том, что прав был тот “строитель чудотворный”, а он, Мандельштам заблуждался. И не ограблен я и не надломлен, Но только что всего переогромлен – Как Слово о полку, струна моя туга, И в голосе моём после удушья Звучит земля – последнее оружье – Сухая влажность чернозёмных га.
Образцы школьных работ для двенадцатого класса
В 1925 году появляются воспоминания “Шум времени” и “Феодосия” (тоже сведение счётов со временем), в 1928 году – повесть “Египетская марка”. Стиль этой прозы продолжает стиль стихов: такая же кратность, такая же предельная образная нагрузка каждого слова. С 1924 года поэт живёт в Ленинграде, с 1928 года – в Москве. На жизнь приходится зарабатывать переводами: 19 книг за 6 лет, не считая редактур. Пытаясь спастись от этой обессиливающей работы, он уходит работать в газету “Московский комсомолец”. Но оказывается ещё тяжелее. С возвращением к стихам Мандельштам вернул себе чувство личной значимости. Зимой 1932-33 годов прошло несколько его авторских вечеров, “старая интеллигенция” принимала его с почётом; Пастернак говорил: “Я завидую вашей свободе”.
Первые шаги Пастернака в литературе были отмечены ориентацией на поэтов-символистов А. Белого, А. А. Блока, Вяч. И. Иванова и И. Ф. Анненского, участием в московских символистских литературных и философских кружках. В 1914 поэт входит в футуристическую группу «Центрифуга». Влияние поэзии русского модернизма (символистов главным образом на уровне поэтических образов, и футуристов в необычности словоупотребления и синтаксиса) отчетливо проступает в двух первых книгах стихов Пастернака «Близнец в тучах» (1913) и «Поверх барьеров» (1917). Пастернаковский образ мира и способ его поэтической передачи находят наиболее полное воплощение на страницах третьей книги стихов «Сестра моя жизнь» (1922), посвященной лету 1917 между двумя революциями. Книга представляет собой лирический дневник, где за стихотворениями на темы любви, природы и творчества почти не видно конкретных примет исторического времени. Тем не менее, Пастернак утверждал, что в этой книге «выразил все, что можно узнать о революции самого небывалого и неуловимого».
Читать далее…
Чтобы подтвердить, что произведения Стругацких прошли испытание временем, достаточно привести следующий перечень высказываний в различных периодических изданиях: «Можно захватывать места в редколлегиях, редакциях, можно уподобиться легендарному голландскому мальчику, бегающему вдоль плотины и пытающемуся заткнуть пальчиком отверстия в ней, но процесс, объективно происходящий в обществе, остановить нельзя». Стругацкие переведены на большое колличество языков: немнцкий, японский, французский, английский, итальянский, португальский, польский, чешский, словацкий, венгерский, румынский, украинский, латышский, эстонский, финский и эсперанто. s Зачем изучать Стругацких. Зачем в школе преподают литературу? Во-первых, для общего образования и всестороннего развития учеников. Во-вторых, для понимания детьми истории и воспитания в них лучших моральных качеств. В-третьих, в более глобальном смысле, для воспитания на опыте старого поколения поколение новое. Зачем в школе преподавать Стругацких?
Стругацкие поставили этот вопрос перед своими современниками, и когда! В середине 1979 года. В СССР смертная казнь присуждалась за многие деяния, в том числе за “валютные операции” и хищения государственной собствености. До входа наших войск в Афганистан оставались считанные месяцы. Потихоньку реабилитировался палач Сталин. Нет, Стругацкие не создавали “рационалистическую программу” некой Утопии, в которой “целесообразность стала… высшим законом”, не отрицали “во имя рационально-фантастических планов прошлого и настоящего истории”. Они выполняли традиционный долг русских писателей, “призывая милость”, как сказал Пушкин, восставая против дурной целесообразности, которая их окружала. Стругацкие в обеих обсужденных выше повестях, и подняли планку очень высоко – именно на утопический, недостижимый сегодня уровень. Так они обозначили свою гражданскую позицию, свое отношение к морали общества тех времён.
Герой повести «Хищные вещи века» наблюдает как люди, имеющие книги великих людей, склеивают их и ставят как оформление интерьера, а бесплатную банку маринованных ананасов мальчишки используют как футбольный мячик. Но это оказывается мелочью: от вкусной еды и «ретуалов» поедания, когда где-то рядом страна голодающих людей; от салонов красоты, в которых человека превращают в нечто мёртво-совершенное; от телевизионных сериалов, в которых всё будет происходить так, как пожелают того зрители; когда от всего переизобилия благ люди уходят к своеобразным наркотикам: так «ласково» называемая «дрожка».
Пройдут годы, может быть, королей не останется на свете, а твои песни будут петь… Румата «Трудно быть богом» экранизация. Как в 18 веке разделение русского языка на высокий и низкий жанры мешало прогрессу в литературе, так сейчас мешает её развитию предвзятое представление о таком литературном жанре как фантастика. Постепенно языковые жанры смешались. Фантастика со страниц Гоголя со временем вышла на самостоятельный путь. Уже Булгаковым было сказано: «Я мистический писатель»… Но большинство образованных людей ставят фантастику на один уровень с низкопробной литературой, заполонившей в последнее время не только прилавки книжных магазинов, но и книжные полки читающего населения. Такое отношение к фантастике в принципе оправдано, так как большинство фантастических произведений содержат лишь новую идею, а иногда слегка измененную версию старой, но при этом редко глубоко проникают в какие-либо нравственные проблемы.