Николай Гаврилович Чернышевский (1828-1889) начал критическую деятельность с изложения своей целостной теории искусства и историко-литературной концепции. В 1853 году он написал, а в 1855 году защитил и опубликовал магистерскую диссертацию «Эстетические отношения искусства к действительности». В 1855-1856 годах на страницах «Современника» напечатал «Очерки гоголевского периода русской литературы». Это сочинение предполагалось в двух частях, и в нем существенное место должна была занять характеристика литературного движения 30-50-х годов. Но создать Чернышевский успел только первую часть, посвященную истории критики «гоголевского периода»; в попутных рассуждениях он коснулся и художественных произведений этого периода.
Образцы школьных работ для двенадцатого класса
В статьях Белинского «Горе от ума» (1840) и «Разделение поэзии на роды и виды» (1841) соотношение эпоса, лирики и драмы объясняется с гносеологической точки зрения. Критик исходит из значения поэзии «как сознания истины и, следовательно, из взаимных отношений сознающего духа - субъекта к предмету сознания - объекту». Критик признает связь объективного и субъективного в акте познания. В эпосе повествуется о самом происшествии. В лирике - о тех переживаниях, которыми сопровождаются события.
На переломе 1830-1840-х годов Белинский провозгласил, что искусство - это «непосредственное созерцание истины». Но здесь уже на главном месте оказывались специфические формы «непосредственности» искусства: его образность, связь с чувственными сторонами объективного мира. Кроме того, искусство сопоставлялось с наукой, религией, с другими формами познания истины. В моменте созерцания выделен субъект творчества, сам художник. Но и здесь позиция художника ограничивается «созерцанием» истины, ничего активного, мировоззренческого в познании пока не раскрывается. Теперь перейдем к слову истина. Оно также очень важно: искусство не просто отблеск божественной идеи, а познание «истины».
Внимание современников, по словам Пушкина, «не смеявшихся со времен Фонвизина», было обращено Гоголем к забытому жанру комедии. Бездумные водевили и кровавые мелодрамы Дюма, Дюканжа «пролезли» на русскую сцену. «Из театра мы сделали игрушку,- сетовал Гоголь,- …позабывши, что это такая кафедра… с которой читается разом целой толпе живой урок…». Поистине, дух века требовал важных перемен и в области комедии. «Ради бога,- восклицал Гоголь,- дайте нам русских характеров, нас самих дайте нам, наших плутов, наших чудаков! на сцену их, на смех всем!» Гоголь был против надоевших комедий с любовной интригой, он был за общественную комедию с острым, социальным, обличительным содержанием.
Для Шухова в работе нечто большее - радость мастера, свободно владеющего своим делом, ощущающего вдохновение, прилив энергии. С какой трогательной заботой припрятывает Шухов свой мастерок. «Мастерок - большое дело для каменщика, если он по руке и легок. Однако на каждом объекте такой порядок: весь инструмент утром получили, вечером сдали. И какой завтра инструмент захватишь - это от удачи. Но однажды Шухов обсчитал инструментальщика и лучший мастерок зажилил. И теперь вечер он его перепрятывает, а утро каждое, если кладка будет берет».
Кажется, все в Шухове сосредоточено на одном - только бы выжить: «В контрразведке били Шухова много. И расчет был у Шухова простой: не подпишешь - бушлат деревянный, подпишешь - хоть поживешь еще малость. Подписал». Да и сейчас в лагере Шухов рассчитывает каждый свой шаг. Утро начиналось так: «Шухов никогда не просыпал подъема, всегда вставал по нему - до развода было часа полтора времени своего, не казенного, и кто знает лагерную жизнь, всегда может подработать: шить кому-нибудь из старой подкладки чехол на рукавички; богатому бригаднику подать сухие валенки прямо на койку, чтоб ему босиком не топтаться вокруг кучи, не выбирать; или пробежать по каптеркам, где кому надо услужить, подмести или поднести что-нибудь; или идти в столовую собирать миски со столов «В течение дня Шухов старается быть там, где все: «…надо, чтоб никакой надзиратель тебя в одиночку не видел, а в толпе только».
Человек ли? Этим вопросом задается читатель, открывающий первые страницы повести и будто окунающийся в кошмарный, беспросветный и бесконечный сон. Все интересы заключенного Щ-854, кажется, вращаются вокруг простейших животных потребностей организма: как «закосить» лишнюю порцию баланды, как при минус двадцати семи не запустить под рубаху стужу на этапном шмоне, как сберечь последние крохи энергии в ослабленном хроническом голодом и изнуряющей работой теле - словом, как выжить в лагерном аду.