В потоке второго поколения яркой звездой выделяется прежде всего как поэт - Борис Юлианович Поплавский. Он родился в Москве 24 мая 1903 года. Юношей прошел весь положенный путь «хождения по мукам» - общий крестный путь, включая Добровольческую армию,- всех русских беженцев. Весной 1922 года, в Париже, вступил в организованную Давидом Кнутом «Палату поэтов», своего рода центр «второго поколения» литературной эмиграции. Эти молодые люди (речь идет не только о «Палате поэтов») - А. Ладинский, В. Смоленский, А. Гингер, Б. Божев, В. Парнах, Н. Евсеев, Н. Туроверов, И. Голенищев-Кутузов, Г. Раевский, большинство которых в годы гражданской братоубийственной войны были воинами Добровольческой армии,- днем сидели за баранкой такси, стояли у заводского конвейера, исполняли малярные работы или, как поэт Юрий Софиев, мыли стекла, а после семи вечера собирались в Латинском квартале Парижа, в кафе «Ля Болле» или «Наполи», до хрипоты спорили о сюрреализме, о Марселе Прусте, об Артюре Рембо, Блоке, Пастернаке и читали свои стихи.

Появлялись они регулярно на вечерах «Зеленой лампы» - у Д. С. Мережковского и 3. Н. Гиппиус, где, впрочем, тон задавали «старшие»: И. А. Бунин, Б. К. Зайцев, М. А. Алданов, А. М. Ремизов, Владислав Ходасевич, Н. А. Тэффи, а также философы - Н. Бердяев, Л. Шестов, К- Мочульский, Г. Федотов. Здесь случались нередко стычки: между двумя поколениями согласия не было. Главным печатным органом для многих молодых, и прежде всего Бориса Поплавского, сделался задуманный поэтом Георгием Ивановым, а редактировавшийся Николаем Оцупом (оба в прошлом - поэты-акмеисты) журнал «Числа». Именно в издательстве «Числа», организованном при журнале, вышла в 1931 году первая книга Б. Поплавского «Флаги». Она возвестила о появлении поэта самобытного, хотя интонации Блока, Аполлинера, Рембо и чувствовались в его стихах.

Ужас и надежда, холод Космоса и тепло Земли, любовь и равнодушие, радость и спокойное отчаяние тесно переплетаются в поэзии Поплавского. Демонстративно далекая от политики, «злобы дня», волновавшей белую эмиграцию, поэзия эта открывает нам миры, созданные феноменальной фантазией Поплавского,- астральная запредельность, морская синева, матросы, ангелы, тьма и снег. Некоторые стихи его воспринимаются необычайно современно - как поэтическая перекличка с философией Федорова и Циолковского, хотя тяжелый мир обсерваторий, космических кораблей, чисел враждебен у поэта миру человеческого тепла и любви. Это последнее, бессмертное и беззащитное начало борется у Поплавского, достигая лермонтовской трагедийности, с началом ужаса, одиночества, дьявола:

  • Восхитительный вечер был полон улыбок и звуков, Голубая луна проплывала, высоко звуча, В полутьме Ты ко мне протянула бессмертную руку, Незабвенную руку, что сонно спадала с плеча.
  • Этот вечер был чудно тяжел и таинственно душен, Отступая, заря оставляла огни в вышине, И большие цветы, разлагаясь на грядках, как души, Умирая, светились и тяжко дышали во сне.
  • Ты меня обвела восхитительным медленным взглядом И заснула, откинувшись навзничь, вернулась во сны. Видел я, как в таинственной позе любуется адом Путешественник ангел в измятом костюме весны.
  • И весна умерла, и луна возвратилась на солнце. Солнце встало, и темный румянец взошел. Над загаженным парком святое виденье пропало. Мир воскрес и заплакал, и розовым цветом отцвел.

Последующие сборники - «Снежный час. Стихи 1931 - 1935 годов» (Париж, 1936) и «В венке из воска» (Париж, 1938) укрепили и утвердили Поплавского-поэта. Увы, уже посмертно. «Законодатель мод» русского Зарубежья в поэзии Владислав Ходасевич писал о Поплавском:

  • «Как лирический поэт он, несомненно, был одним из самых талантливых в эмиграции, пожалуй,- даже самый талантливый. Лишнее тому доказательство - только что вышедший посмертный сборник его стихов «В венке из воска». Все здесь талантом отмечено и, в известном смысле, только талантом оправдано... Поплавский идет не от идеи к идее, но от образа к образу, от словосочетания к словосочетанию - и тут, именно и только тут проявляется вся стройность его воззрений: не общих, которых он сам до конца не выработал и не осознал, но художественных, чисто поэтических, которые были заложены в нем самою природою, как в каждом поэтически одаренном существе».

В отличие от «стариков», сложившихся как литераторы, писатели дома, в России, и уже поэтому способных выдержать «европейскую ночь» (выражение В. Ходасевича), они не имели, да и не могли иметь будущего. Как уже говорилось, пожалуй, единственное исключение-Набоков-Сирин. Характерно, что самые одаренные из них ушли из жизни рано: поэтесса Ирина Кнорринг скончалась на тридцать седьмом году жизни, Иван Лу-каш прожил чуть больше сорока, оставив страницы превосходной прозы, а поэт Н. Гронский погиб двадцати пяти лет. Не столь уж важно, что было причиной каждой отдельной смерти: ранний диабет или колесо метропоезда. В самой атмосфере для «потерянного» поколения таилось нечто удушающее. И внимательные читатели чувствовали, что Поплавский так же движется к какому-то неумолимому концу. «Вся совокупность произведений лирического поэта может быть рассматриваема как единая поэма. Поплавскому грозила опасность превратиться из ее автора - в героя,- отмечал в другой своей статье В. Ходасевич.- Может быть, он даже сознательно шел навстречу этой опасности: путь - по-человечески достойный, даже трогательный, но литературно-гибельный. Мне вообще кажется, что у Поплавского был ослаблен инстинкт поэтического самосохранения - не решающая, но очень важная часть литературного дарования».

  • Поплавский погиб нелепо, поддавшись на соблазн некого француза-маньяка пережить «необычайные ощущения» и принявши вместе с ним яд. Конец, понятно, мог быть и другим. Но, кажется, не покидавшее Поплавского ощущение близости этого конца было знаком судьбы, только ожидавшей -
  • Пока на грудь и холодно и душно
  • Не ляжет смерть, как женщина в пальто...